Бесплатный фрагмент

Бар «Последний Шанс» пах, как и положено аду в миниатюре: гарью, перегаром и едва уловимым ароматом несбывшихся надежд. За стойкой, где бутылки с мутными жидкостями носили гордые названия вроде «Слёзы Феникса» или «Роса Забвения», возился Энки — демон с глазами, похожими на две лужицы ртути, в которых тонули отражения посетителей. Он протирал бокал, который, несмотря на все усилия, упорно оставлял на стекле жирные следы.

— Опять эти пятна, — проворчал он, разглядывая разводы. — Если бы мне платили за каждый неотмытый бокал, я бы уже купил себе новый ад.

Клиенты бара — грешники с потухшими взглядами, призраки, застрявшие между исповедью и проклятием, и пара мелких бесов, споривших о том, кто из них больше напортачил на службе, — не обращали на него внимания. Они были слишком заняты своими потерями: один стонал, вспоминая, как продал душу за пару золотых, другой пытался напиться, но вино вытекало у него из дыры в груди.

Энки вздохнул и потянулся за бутылкой с мутно-зелёной жидкостью, подписанной «Последнее раскаяние». В этот момент воздух в баре дрогнул, будто кто-то провёл ножом по холсту реальности. Бокал в его руке застыл на полпути к полке, капли эля повисли в воздухе, словно янтарные бусины.

— Опять... — прошептал Энки, чувствуя, как по его спине пробежал холодок.

Он медленно повернул голову. Стена за стойкой, ещё секунду назад покрытая потрескавшейся штукатуркой, теперь расходилась паутиной трещин, и в каждой из них мерцало что-то чужое. То ли свет, то ли взгляд.

— Ну конечно, — проворчал он. — Как раз когда я собрался передохнуть.

Дверь бара с грохотом распахнулась, и в помещение ворвалась Лораэль — девочка с зеркалами вместо ладоней, её серебристые волосы были растрёпаны, а на щеке алела свежая царапина. Она тяжело дышала, её глаза — такие же зеркальные, как и руки, — метались по сторонам, ловя отражения, которые вели себя куда беспокойнее, чем она сама.

— Они украли Искру! — выдохнула она, хватая Энки за рукав.

В осколках зеркал на её ладонях мелькали искажённые версии её же лица, и одна из них — с перекошенными от ужаса губами — закричала:

— Не слушай её!

Энки схватил Лораэль за запястье, и его пальцы на мгновение утонули в холодной поверхности зеркала.

— Кто «они»? — прошипел он.

Но ответа не последовало. Зеркало на её левой ладони дрогнуло, покрылось паутиной трещин — и взорвалось. Осколки брызнули во все стороны, ослепляя всех в баре.

— Чёрт! — Энки зажмурился, чувствуя, как острые щепки стекла впиваются в кожу.

Когда он открыл глаза, бар был пуст. Клиенты исчезли — кто-то сбежал, кто-то просто испарился, словно его стёрли ластиком. Только Лораэль стояла перед ним, дрожа, а на её ладони вместо разбитого зеркала теперь зияла дыра, сквозь которую было видно... ничего. Абсолютную пустоту.

— Что, скажи мне, только что произошло? — Энки сжал кулаки, и его голос звучал уже не просто раздражённо, а с той ледяной яростью, которая когда-то заставила дрожать целые круги ада.

Лораэль медленно подняла голову.

— Трещина растёт. Если мы не найдём Искру...

— Да, да, «всё рухнет», — перебил её Энки, потирая переносицу. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Никакого ада. Никакого рая. Просто... ничего.

— Зато будет покой, — раздался голос с потолка.

Они подняли глаза. На балке, свесив хвост, сидел Кот-Хроникёр — чёрный, как ночь перед концом света, с глазами, в которых мерцали звёзды. В зубах он держал перо, а на стене уже красовалась свежая запись, выведенная когтем:

«День 777. Реальность треснула. Опять.»

— Ты вовремя, как всегда, — процедил Энки.

Кот спрыгнул вниз, грациозно приземлившись на стойку.

— Я не опаздываю. Я прибываю ровно тогда, когда нужно. Просто обычно это момент, когда всё уже летит к чёрту.

Лораэль протянула к нему руку, но тут же отдёрнула её, словно обожглась.

— Мы должны найти ключи. Все семь.

— Ключи? — Энки приподнял бровь. — Ты хочешь сказать, что кто-то разобрал Искру, как сломанный замок?

— Хуже, — прошептала Лораэль. — Кто-то разбросал их по Адам. И теперь каждый ключ охраняет самый опасный житель своего круга.

В баре повисла тишина. Даже Кот перестал писать.

— Превосходно, — наконец сказал Энки. — Значит, нам предстоит обойти семь самых ужасных мест во вселенной, перехитрить, перестрелять или перепить кучу монстров, собрать пазл из ключей и спасти реальность?

— Да, — кивнула Лораэль.

— И зачем мне это?

Кот муркнул и провёл когтем по стене, оставляя новую запись:

«Потому что иначе тебе некому будет наливать.»

Энки посмотрел на пустой бар, на трещину в стене, которая медленно, но, верно, расширялась, на Лораэль с её бездонными зеркалами вместо рук — и вздохнул.

— Ладно. Но если мы погибнем, я потребую компенсацию.

Кот уже прыгнул ему на плечо, готовый к приключению.

— Не волнуйся. Если погибнем, я опишу это в мемуарах.

А трещина в стене тем временем расползалась всё дальше, и сквозь неё уже было видно нечто, напоминающее бесконечный лабиринт дверей, каждая из которых вела в другой кошмар.

Их путешествие начиналось.

Кот-Хроникёр сидел на потрескавшейся балке, где когда-то висела вывеска бара «Последний Шанс», теперь покосившаяся и покрытая слоем пыли, смешанной с пеплом забытых клятв. Его чёрная шерсть сливалась с тенями, и только глаза — два жёлтых прожектора, в которых мерцали целые галактики, — выдавали его присутствие. Между когтей он держал перо, выточенное из обломка ангельского крыла, и методично выводил им на стене слова, которые тут же начинали сочиться тёмной жидкостью, слишком густой для чернил и слишком красной для ада.

— День семьсот семьдесят седьмой, — пробормотал он себе под нос, — реальность трещит по швам. Опять.

Последняя буква «м» растянулась в длинную каплю и упала на пол, оставив после себя маленькую дыру, в которой на мгновение мелькнуло что-то, напоминающее глаз. Кот нахмурился (насколько это возможно для кошачьей физиономии) и прижал лапу к стене, словно пытаясь заткнуть течь в тонущем корабле.

— Не сегодня, — прошипел он. — Я ещё не дописал главу.

Но стена, казалось, не собиралась его слушать. Трещины расходились дальше, и теперь они складывались в узор, напоминающий карту — переплетение дорог, ведущих в никуда, рек, впадающих в самих себя, и городов, где улицы были нарисованы пунктиром, словно их существование ещё не утвердили высшие инстанции.

Кот замер. Его перо вдруг стало тяжёлым, как грех, и выскользнуло из лап. В воздухе перед ним раскрылась невидимая книга — его летопись, его главный труд, ради которого он и бродил по мирам, фиксируя каждую катастрофу, каждую маленькую смерть реальности. Страницы переворачивались сами, гонимые невидимым ветром, и остановились на развороте, где вместо текста простиралась та же карта, что и на стене.

— Ну конечно, — вздохнул Кот. — Семь Адов. Как оригинально.

Он уже собирался записать это наблюдение, когда в углу комнаты что-то шевельнулось. Тень отделилась от стены, стала гуще, плотнее, и вдруг —

— Мяу.

Из темноты выступил ещё один кот — точная копия Хроникёра, но только глаза у него были зелёные, как яд, и светились они слишком ровным, слишком книжным светом.

— Фолиант, — процедил Кот-Хроникёр, не отрывая взгляда от карты. — Я так и знал, что ты появишься именно тогда, когда всё станет ещё запутаннее.

Фолиант (потому что это был он) мотнул головой, и в воздухе сверкнуло серебряное кольцо с треснутым камнем. Оно упало к ногам Энки, который как раз в этот момент подошёл, держа в руке бутылку с этикеткой «Настойка Конца Света. Пить до дна».

— Что это? — демон поднял кольцо и покрутил его перед глазами. В трещине на камне пульсировал свет, словно там билось крошечное сердце.

Фолиант-кот не ответил. Вместо этого его силуэт дрогнул, расплылся, и на месте чёрного зверя возник высокий мужчина в плаще, сшитом из страниц неизвестных книг. Его лицо было бледным, как бумага, а на лбу красовался шрам в виде трещины.

— Ключи разбросаны по Адам, — прошептал он, и его голос звучал так, будто доносился из глубины колодца. — Даже я не знаю где.

— О, как удобно, — Энки скривился. — Значит, ты здесь просто чтобы сообщить нам, что ничего не знаешь?

Фолиант улыбнулся — слишком широко, слишком неестественно. Затем его фигура снова изменилась, сжалась, и вот на полу уже лежала книга в кожаном переплёте. Она раскрылась сама, и на пустой странице проступили буквы, складываясь в единственное слово:

Беги.

— Вот чёрт, — пробормотал Энки.

Кот-Хроникёр спрыгнул с балки и подошёл к книге, понюхал её, затем ткнул когтем в страницу.

— Он не шутит.

— А он вообще умеет шутить?

— Нет. Но он умеет пугать. И сейчас он именно это делает.

Лораэль, до сих пор молчавшая в углу, вдруг вскрикнула. Зеркала на её ладонях треснули, и в отражениях замелькали силуэты — высокие, сгорбленные, с глазами, похожими на щели в двери.

— Они уже близко, — прошептала она. — Те, кто украл Искру.

Энки взглянул на кольцо в своей руке, на карту, начертанную кровью на стене, на книгу с её зловещим предупреждением.

— Ладно, — сказал он, достав из-за стойки рюкзак, в котором звенели бутылки. — Похоже, нам пора в путь.

Кот мотнул головой и нацарапал на стене последнюю запись:

«Глава первая. В которой всё начинается с конца.»

А трещины в стене тем временем продолжали расти, и теперь сквозь них было видно, как семь миров — семь Адов — медленно, но неотвратимо начинают сливаться в один.

Трещина в стене бара дышала. Сначала это был лишь тонкий шрам на штукатурке, но теперь она разошлась в паутину разломов, из которых сочился странный золотистый песок. Он струился по стене, образуя причудливые узоры, и там, где песчинки касались пола, дерево мгновенно покрывалось морщинами времени — то иссушаясь до состояния трухлявой древности, то вдруг зеленея молодыми побегами.

— Песок времени, — прошептала Лораэль, и её зеркальные ладони непроизвольно сжались в кулаки. — Это Ад Несобранных Времён просачивается сюда. Если все семь Адов сольются...

— Не останется ничего, — закончил за неё Энки, наблюдая, как капля рома из его бокала зависла в воздухе, превратившись в янтарную скульптуру. — Ни рая, ни ада, ни этого чёртова бара. Просто белый шум мироздания.

Кот-Хроникёр, сидевший на стойке, вдруг резко провёл когтем по дереву, оставляя свежую запись: "День 777. Начало конца. Или конца начала. Зависит от того, какую главу читать первой".

— Очень поэтично, — процедил Энки, швыряя в кота пробкой от бутылки. — Может, вместо философских изречений подскажешь, что делать?

Кот лениво увернулся, и пробка исчезла в трещине на стене с мягким хлюпающим звуком.

— Я лишь фиксирую события. Создавать их — твоя работа, демон.

Лораэль вдруг вскрикнула — зеркала на её ладонях треснули, и в осколках замелькали отражения, которые никак не могли быть реальными: часы, идущие назад, люди, застывшие в вечном ожидании, города, рассыпающиеся в песок.

— Они уже здесь, — её голос дрожал. — Все семь. Они ищут нас.

Энки резко развернулся, его ртутные глаза сузились. Он одним движением сгрёб со стойки рюкзак, куда моментально полетели бутылка рома, нож с рукоятью из рога демона и потрёпанная колода карт с пометкой "Для особых случаев".

— Значит, пошли их разнимать, — он бросил взгляд на Фолиант, который в виде книги лежал на столе, раскрытый на пустой странице. — Ты с нами или как?

Страница дрогнула, и на ней проступили слова: "Каждый идёт своим путём. Даже если все пути ведут в ад".

— Опять эти загадки, — вздохнул Энки. — Ладно, оставайся со своей таинственностью. Мы и без тебя справимся.

Кот запрыгнул ему на плечо, грациозно устроившись между рюкзаком и воротником плаща.

— Главное, чтобы в первом аду была рыба, — пробормотал он. — А то я забыл позавтракать.

Лораэль подняла дрожащие руки и начала рисовать в воздухе дверь — её пальцы оставляли за собой серебристые линии, которые светились, как лунные дорожки на воде. Контуры двери пульсировали, то расплываясь, то становясь чёткими, а за ними уже угадывались очертания бесконечного коридора, который ветвился на тысячи вариантов.

— Ад Бесконечного Выбора, — прошептала она. — Где каждое решение создаёт новую реальность.

— О, прекрасно, — проворчал Энки. — Значит, помимо демонов, нам ещё придётся сражаться с последствиями собственных решений?

Кот муркнул, явно довольный собой:

— Я как раз начал новую главу: "Как не потерять голову, когда их становится слишком много".

Дверь вспыхнула ослепительным светом, и в этот момент трещина в стене с грохотом разошлась ещё шире — оттуда хлынул поток песка, который в воздухе превращался то в бабочек, то в часы, то в крошечные скелетики. Последнее, что они услышали перед тем, как шагнуть в светящийся проём — это смех Фолианта, эхом разнёсшийся по опустевшему бару, и звон разбитого стекла, будто кто-то поднял тост за их безумное предприятие.

А потом был только падающий в бесконечность коридор, стены которого множились на глазах, создавая тысячи вариантов их будущего — и ни одного хорошего.

Падение сквозь трещину в реальности оказалось совсем не таким, как представлял себе Энки. Он ожидал стремительного полёта в бездну, выворачивающего душу наизнанку, может быть — кратковременной потери сознания. Вместо этого он проваливался медленно, будто сквозь густой мёд, чувствуя, как каждый слой пространства прилипает к коже, оставляя на ней следы чужих воспоминаний. В ушах звенело, но не от скорости — от тишины, слишком громкой, слишком всеобъемлющей.

И вот — жёсткое приземление.

— Чёрт!

Он рухнул на стопку бумаг, которые разлетелись во все стороны, хлопая, как испуганные птицы. Бумаги оказались контрактами — аккуратно отпечатанными, с пунктами, подпунктами и пустыми строками для подписи. На верхнем красовалась печать с надписью: «Продажа души. Стандартные условия».

— Вот же ж...

Прежде чем он успел подняться, с неожиданной лёгкостью (и совершенно беззвучно) сверху свалился Кот-Хроникёр, приземлившись ему прямо на грудь. В зубах у кота было перо, а в лапах — табличка, которая с глухим стуком ударила Энки по лбу.

— «Добро пожаловать! (или нет)», — прочитал демон, снимая с лица деревянную дощечку. — Очень мило. Ты специально прицеливался?

Кот спрыгнул с него, грациозно встряхнулся и огляделся.

— Я падал строго в соответствии с законами драматургии. Если бы я приземлился рядом, это выглядело бы неестественно.

— Ага, а моя голова — это просто сцена для твоего перфоманса?

Кот не ответил. Он уже царапал когтем по ближайшей стене:

«Глава 1. Ад Бесконечного Выбора. Всё началось с падения. Как обычно.»

Энки поднялся, отряхивая с плаща обрывки контрактов. Они тут же снова прилипали к ткани, словно не желая отпускать его.

— Где Лораэль?

— Если бы я знал, я бы уже записал это, — пробормотал Кот, принюхиваясь к воздуху. — Но, судя по всему, мы в коридоре идентичности.

— В чём?

— В этом...

Кот махнул хвостом в сторону стены, и Энки наконец осмотрелся.

Они стояли в длинном коридоре, стены которого были сплошь покрыты зеркалами. Но отражения в них... вели себя странно.

В одном Энки видел себя в белом костюме, подписывающим контракт с улыбкой. В другом — он разрывал бумаги в ярости. В третьем — просто разворачивался и уходил.

— О чёрт, — прошептал он. — Это же...

— Все возможные варианты твоих решений, — закончил за него Кот. — Каждый шаг здесь создаёт новую реальность. И, судя по всему, не все они тебя одобряют.

Одно из отражений — то, где он подписывал контракт — вдруг повернулось к нему и плюнуло струйкой чёрных чернил. Брызги попали Энки прямо в лицо, а на стене рядом проступили слова:

«Я бы так не поступил.»

— Вот же мерзость! — Энки вытер лицо рукавом. — Кто вообще придумал этот ад?

— Ты же демон, — заметил Кот. — Разве не твои коллеги?

— Мои коллеги предпочитают классику: котлы, вилы, вечные муки. А не это... психоделическое дерьмо.

Он потянулся к ближайшему зеркалу, но его отражение резко отпрянуло, показывая ему средний палец.

— Очень смешно, — проворчал Энки.

Кот между тем устроился на полу и начал вылизывать лапу, будто всё происходящее было всего лишь досадным недоразумением.

— Нам нужно найти Лораэль и первый ключ, — сказал он, прерываясь, чтобы выплюнуть клочок собственной шерсти. — И, желательно, не создать при этом ещё десяток альтернативных реальностей, где мы всё провалили.

— Легко сказать, — Энки потрогал стену. Зеркало под его пальцами дрогнуло, как поверхность воды. — Как тут вообще ориентироваться?

— По сюжету, — ответил Кот, вставая. — Мы идём туда, где начинается самое интересное.

— А где это?

— Где хуже всего.

И с этими словами он тронулся вперёд, оставляя за собой на стене царапины — как метки, чтобы не заблудиться в собственной истории.

Энки вздохнул и последовал за ним.

Зеркала по сторонам шептались.

Коридор зеркал внезапно оборвался, упёршись в массивную дубовую дверь с выгравированной надписью: "Вход только для решивших". Энки уже протянул руку к ручке, когда стена слева неожиданно раздвинулась, обнажая просторный кабинет, заставленный бесконечными стеллажами с абсолютно одинаковыми канцелярскими принадлежностями. В центре, за столом из чёрного мрамора, восседал Судья.

Его лицо напоминало пергаментный свиток, испещрённый мелкими строчками приговоров. На носу покоились очки с дюжиной линз, каждая из которых увеличивала какой-то отдельный изъян смотрящего. На груди — весы, где на одной чаше лежало пёрышко, а на другой — гиря с гравировкой "Виновен".

— А, новые грешники, — произнёс Судья голосом, похожим на скрип пера по бумаге. — Проходите, проходите. У меня как раз освободилось вечность-другая.

На столе перед ним стояла тысяча одинаковых чёрных ручек, выстроенных в безупречный прямоугольник. Рядом лежал документ толщиной с телефонный справочник райцентра.

— Выберите инструмент для подписания приговора, — велел Судья, поправляя очки. — Все абсолютно идентичны. Кроме одной.

Кот-Хроникёр, сидевший на плече у Энки, наклонился к его уху:

— Это Судья-перфекционист. Его специальность — вечные сомнения. В прошлой редакции реальности он заставил грешника выбирать между тысячей одинаковых грехов триста лет подряд.

Энки скривил губы в подобие улыбки и без раздумий схватил ближайшую ручку. Она тут же прилипла к его пальцам чёрной смолой, а остальные девятьсот девяносто девять внезапно исчезли.

— Неверный выбор, — вздохнул Судья. — Эта ручка для левшей. Вам полагается штрафная реальность.

Потолок кабинета вдруг растворился, открыв бесконечную вереницу этажей, где в точно таких же кабинетах точно такие же Энки выбирали точно такие же ручки с разной степенью страдания на лицах.

— Вот чёрт, — пробормотал демон, тряся прилипшей рукой. — Может, просто подожжём всё это дело?

— Не советую, — раздался писклявый голос из вентиляционной решётки. — Хотя... С другой стороны, почему бы и нет?

С потолка с грохотом вывалилось маленькое мохнатое существо с рожками, больше похожими на сломанные карандаши. На груди у него болталась табличка: "Саботажник. Взрываю реальности по акции! 2+1 в подарок".

— О, это уже интереснее, — муркнул Кот, записывая что-то в воздухе когтем.

Саботажник лихо перевернулся в воздухе и приземлился прямо на стол Судии, рассыпая во все стороны клочки бумаги с пометкой "Секретно. Уничтожить до прочтения".

— Эй, красавчик! — крикнул он Энки, доставая из кармана монету размером с блин. — Подкинем? Орёл — взорвём этот скучный ад, решка — взорвём его с эффектным салютом!

— А если упадёт на ребро? — поинтересовался Энки, чувствуя, как ручка на его пальцах начинает медленно превращаться в змею.

— Тогда будет весело! — захихикал Саботажник и подбросил монету вверх.

Монета закрутилась в воздухе, сверкая гранями, и... застыла, вонзившись ребром в деревянный пол. На секунду воцарилась тишина.

— Ну что ж, — прошептал Саботажник, и в его глазах загорелись зелёные огоньки. — Значит, по-особенному.

Судья вдруг побледнел (что для его пергаментного лица было значительным достижением) и схватился за весы:

— Прекратите немедленно! Вы нарушаете процессуальный кодекс реальности!

Но было уже поздно. Пол под ногами начал вибрировать, а стены кабинета заколебались, как карточный домик. Из всех щелей полезли розовые клоунские носы, громко шмыгая. Кот-Хроникёр торопливо дописывал:

"Примечание для потомков: никогда не позволяйте Саботажнику подбрасывать монету. Особенно если это монета 777 года чеканки с дырочкой посередине".

— Мне начинает это нравиться, — сказал Энки, наблюдая, как у Судии от напряжения лопается пергамент на лбу.

— Это только начало, сладенький! — завопил Саботажник, уже стоя на голове и разбрасывая конфетти из порванных судебных протоколов. — Сейчас будет самый интересный момент, когда...

Его слова потонули в оглушительном хлопке. Не в взрыве, нет — именно в хлопке, будто кто-то гигантский хлопнул страницей книги. И внезапно...

Они оказались в коридоре. Том самом, с зеркалами. Только теперь отражения вели себя ещё страннее: в одном Энки уже поджигал кабинет Судии, в другом — целовал его в лысину, в третьем — примерял его очки.

— Что, спрашивается, только что произошло? — протёр глаза Энки.

— Альтернативная реальность, — пояснил Кот, счищая с плеча конфетти. — Саботажник взорвал её, пока она не успела стать основной. Очень изящно, надо записать.

— А где сам... этот...?

— О! Я здесь! — из кармана Энки высунулась мохнатая мордочка. — Просто решил прокатиться с ветерком. Вы же не против?

Энки вздохнул. Где-то здесь была Лораэль. Где-то здесь был ключ. И где-то здесь, он был готов поклясться, Фолиант наблюдал за всем этим и смеялся в своём чёрно-зелёном уголке мироздания.

Он потянулся к ближайшему зеркалу — то, где он поджигал кабинет, выглядело наиболее привлекательным. Отражение ухмыльнулось и подмигнуло.

— Пошли, — сказал Энки. — Пока этот псих не взорвал ещё чего-нибудь.

— Уже работаю над этим! — обрадовался Саботажник, вылезая из кармана с чем-то, подозрительно похожим на гранату с ленточкой.

Кот вздохнул и сделал новую запись в воздухе: "Глава первая. В которой всё пошло наперекосяк раньше, чем обычно".

Воздух в коридоре был густым, словно пропитанным чернилами нерешённых решений. Каждый шаг Энки оставлял на полу отпечаток, который тут же множился, отражаясь в бесконечных зеркалах стен. Он остановился, втянул носом запах пыли и чего-то металлического — ртути, может быть, или просто страха.

— Если бы я знал, что ад — это бесконечное заполнение бумажек, я бы ещё при жизни научился печатать вслепую, — проворчал он, разминая пальцы.

Из-за спины раздалось шуршание, будто кто-то перелистывал страницы гигантской книги. Оборачиваться не пришлось — Энки узнал этот звук.

— А вот и наш любимый хаос в трёх томах, — процедил он сквозь зубы.

Фолиант материализовался перед ними, но на этот раз не как чёрный кот или книга, а в обличье чиновника. Высокий, сутулый, в потрёпанном сюртуке, с лицом, на котором застыло выражение вечной усталости от человеческой глупости. В руках он держал стопку бумаг, испещрённых мелким шрифтом.

— Форма 7-АД: заявление на изменение судьбы, — монотонно произнёс он, протягивая листок Энки. — Заполните в трёх экземплярах. Чёрными чернилами. Без помарок.

Кот-Хроникёр, до этого момента лениво записывавший что-то когтем на стене, вдруг оживился. Его зрачки сузились в вертикальные чёрточки, шерсть на загривке приподнялась.

— О, нет. Нет-нет-нет. — Он вскочил на стол, который тут же возник из ниоткуда, и одним движением когтистой лапы разорвал бумаги. Клочки пергамента закружились в воздухе, как осенние листья. — Выбор — это когда тебя уже обманули, а потом ещё и заставили подписать согласие на обман.

Фолиант даже не шелохнулся. Его глаза — левый золотистый, как вавилонский песок, правый — тёмный, как трещина в зеркале, — медленно перевели взгляд на кота.

— Форма 7-Б: заявление на восстановление уничтоженных документов, — протянул он новый лист.

Лораэль, до сих пор молча наблюдавшая за этим, прикрыла ладонью рот. Но Энки заметил, как дрогнули уголки её губ — смеётся, чёрт возьми. Он сам едва сдержал ухмылку.

— Знаешь, — демон наклонился к Фолианту, — мне всегда было интересно: если я подожгу все твои бумажки, ты загоришься сам?

Фолиант медленно моргнул.

— Форма 7-В: запрос на проведение противопожарных мероприятий в условиях...

— Ладно, хватит! — Энки махнул рукой, и документы рассыпались в пепел. — Мы не здесь для бюрократического мазохизма. Где выход?

Фолиант, наконец, изменился в лице. Его губы дрогнули — не то улыбка, не то гримаса.

— Выход? — Он сделал шаг в сторону, и стена за его спиной раздвинулась, открывая... дверь.

Огромную, дубовую, с вычурной резьбой, изображающей то ли грешников, то ли чиновников — разница была минимальна. Над дверью красовалась табличка «Выход», но взгляд тут же спотыкался о ручки. Их было тысяча. Ровно тысяча. Идентичные, блестящие, холодные.

Лораэль ахнула.

— Это... шутка?

— Нет, — ответил Фолиант. — Это выбор.

Кот подскочил к двери, поочерёдно дёргая ручки. Ни одна не поддавалась.

— А если потянуть все сразу? — прошептал он, но тут же передёрнулся. — Нет, глупость. Это же ад, тут нет логики.

Энки подошёл ближе. Его отражение в полированной поверхности ручек искажалось, дробилось. В одном он видел себя в короне, в другом — в лохмотьях, в третьем — вообще без рогов, обычным человеком.

— Выбирай быстрее, — прошептала Лораэль, внезапно побледнев. — А то дверь передумает.

— Передумает?

— Она уже меняет надпись, — указала она дрожащим пальцем.

Буквы на табличке действительно расплывались, превращаясь в нечто новое: «Вход запрещён. Или разрешён. Решайте сами».

— Чёрт! — Энки схватил первую попавшуюся ручку.

Дверь вздохнула и приоткрылась — ровно настолько, чтобы показать тёмный коридор.

— Ура! — воскликнул кот. — Мы...

Он не договорил. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Не та ручка, — вздохнул Фолиант.

— А какая «та»?! — зарычал Энки.

Фолиант развёл руками.

— Форма 7-Г: запрос на предоставление информации о...

Кот завыл.

— Если ты сейчас не исчезнешь, я найду способ стереть тебя из реальности!

Фолиант склонил голову — и растворился, оставив после себя лишь запах старых книг и лёгкое эхо смеха.

Лораэль прижала ладони к вискам.

— Может, попробуем одновременно? Все вместе?

Энки посмотрел на дверь, на тысячу ручек, на кота, который уже нервно грыз коготь.

— Ладно. На трёх... два...

Они потянули.

И тогда дверь рассмеялась.

— Ха-ха-ха, — раздалось из-за дерева. — Вы думали, всё так просто?

Кот зажмурился.

— Я ненавижу этот ад.

— На четырёх... — начал Энки, но тут стены дрогнули, и из трещины в полу выросла новая дверь.

С одной-единственной ручкой.

Надпись гласила: «А что, если...?»

Лораэль протянула руку — и мир взорвался светом.

Свет в коридоре был неярким, словно разбавленным водой, и падал на стены неровными пятнами, оставляя за собой длинные, дрожащие тени. Воздух пах старыми книгами и чем-то ещё — возможно, страхом, застоявшимся здесь на десятилетия. Энки остановился, ощущая, как под ногами пол слегка пружинит, будто сделан не из камня, а из спрессованных сомнений.

Перед ними расходились три коридора. Совершенно одинаковые: те же стены, тот же тусклый свет, те же потёки на потолке, напоминавшие чьи-то недоплаканные слёзы. Единственное различие — таблички над входами.

— «Да», «Нет» и... «Может быть»? — Лораэль склонила голову, словно пытаясь разглядеть подвох. — Это шутка?

— В аду не шутят, — муркнул Кот, усаживаясь на пол и принимаясь вылизывать лапу. — Здесь только мучаются. Или мучают. В зависимости от кармы.

Энки скривил рогатую физиономию.

— Ладно, гений. Какой выбираем?

Кот поднял глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, в которых мерцали крошечные звёзды, — и, не торопясь, провёл когтем по стене. Пыль осыпалась, обнажая надпись:

«Правильный ответ — 42»

Цифры ещё не успели просохнуть, как из щели в полу выползло нечто, напоминающее то ли моль, то ли паука с переплётом вместо брюшка. Существо, шипя облизнулось страничным языком и впилось в свеженачертанные символы.

— Ах ты ж... — Энки попытался шлёпнуть тварь, но та исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь пустую стену и лёгкий запах тления.

— Книжная вошь, — равнодушно пояснил Кот. — Питается смыслами. Особенно любит цитаты.

— Прекрасно. Значит, философствовать бесполезно.

Лораэль подошла к развилке, протянув руку к коридору с надписью «Да». Воздух перед ней дрогнул, как поверхность воды, и на миг показалось, что в глубине прохода кто-то стоит — высокий, в чёрном, с лицом, скрытым тенью.

— Энки... — она отпрянула. — Там...

Но демон уже шагнул вперёд, заслонив её собой.

— Кто там?

Тишина. Потом — лёгкий шелест, будто кто-то перелистывает страницы.

— Это Судья, — прошептал Кот. — Он ведёт протокол.

— Какой ещё протокол?

— Твой.

Из коридора «Нет» донёсся стук — методичный, как тиканье часов. Раз-два. Раз-два.

— О, нет. Нет-нет-нет. — Кот заёрзал на месте. — Он уже начал.

— Кто?!

— Тот, кто тридцать лет не может решить, как представиться.

Лораэль нахмурилась.

— Это... грешник?

— Нет, — муркнул Кот. — Это интроверт.

Они двинулись вперёд, и коридор «Может быть» внезапно сузился, вытолкнув их в круглую комнату с решётчатой клеткой посередине. Внутри сидел человек — точнее, нечто, когда-то бывшее человеком. Его пальцы нервно перебирали край рубашки, глаза бегали по стенам, а губы беззвучно шевелились, будто он репетировал речь, которая никак не складывалась в слова.

— Вот чёрт, — пробормотал Энки. — Настоящий ад.

Человек в клетке вздрогнул и наконец поднял на них взгляд.

— Вы... вы тоже застряли?

— Нет, мы просто любим посещать тюрьмы в свободное время, — огрызнулся демон. — Конечно, застряли!

— О... — человек потупился. — Извините.

— За что?!

— Не знаю. На всякий случай.

Кот фыркнул.

— Сколько ты уже здесь?

— Тридцать лет. Или три минуты. Время... оно тут странное.

— И за тридцать лет ты так и не выбрал, как представиться?

Человек сжался ещё сильнее.

— А если... если я скажу неправильно?

— Например?

— Ну... — он заерзал. — «Привет»?

— Отличное начало, — процедил Энки.

— Но... но что, если это покажется слишком навязчивым? Или, наоборот, недостаточно дружелюбным? Или...

— Или тебя тут же казнят за неправильный тон? — демон скрестил руки на груди.

Человек кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Вы понимаете!

— Нет.

— О... — надежда погасла.

Лораэль присела рядом с клеткой.

— Как тебя зовут?

— Не знаю.

— То есть...

— Я забыл. Пока выбирал, как представиться.

Кот вздохнул и почесал за ухом.

— Вот почему я предпочитаю животных. У них нет социальной тревожности. Только рыба и сон.

Энки потёр переносицу.

— Ладно. Слушай сюда. Ты говоришь «Привет». Если человек улыбнётся — хорошо. Если нахмурится — ну и чёрт с ним.

— Но... но вдруг он подумает, что я...

— Что?

— Что я... не знаю. Слишком...

— Слишком что?

— Слишком.

Тишина повисла в воздухе, густая, как суп в столовой ада. Даже книжные вши замерли, прислушиваясь.

— Знаешь, что, — наконец сказал Энки. — Оставайся в клетке.

Они развернулись, чтобы уйти, но тут человек в клетке вдруг вскочил и схватился за прутья.

— Подождите! А если... если я скажу: «Здравствуйте»?

Кот обернулся, медленно моргнул и провёл лапой по горлу в универсальном жесте «всё кончено».

— Поздно. Ты уже прокрутил этот вариант в голове семь миллионов раз. Теперь он ничего не стоит.

— О...

— Да.

И они пошли дальше, оставив грешника грызть ногти и шептать про себя новые, ещё не испорченные сомнениями варианты.

А из коридора «Да» доносилось мерное поскрипывание пера — Судья заполнял очередную страницу.

«Дело №777. Обвиняемый: вся вселенная. Преступление: существование. Приговор: вечное сомнение».

Коридор вывел их на круглую площадь, вымощенную плитками с выгравированными вопросами. В центре бил фонтан, но вместо воды из него вылетали клочки бумаги, которые тут же прилипали к одежде, коже, даже к рогам Энки. Он оторвал один листок, развернул и прочёл:

— «А что, если ты выбрал не ту дверь?»

Лораэль сняла с плеча записку, побледнела и тут же смяла её в ладони. Кот же, поймав лапой летящий клочок, замер, прочитав: «Что, если ты уже мёртв?» Его усы дёрнулись, но через мгновение он уже невозмутимо вылизывал лапу, делая вид, что ничего не видел.

— Ну и мерзость, — проворчал Энки, отклеивая от рукава очередной вопрос. — «А что, если они все смеются за твоей спиной?» Да кто это вообще пишет?

— Ты, — раздался голос из фонтана.

Струи бумаг внезапно расступились, обнажив сидящего в чаше Саботажника. Мелкий бес болтал ногами, словно ребёнок на качелях, и с довольной ухмылкой разбрасывал новые записки.

— Привет, неудачники! Нравится моё творчество? Я тут уже... сколько... тридцать лет упражняюсь в риторике.

— Это не риторика, — скривился Энки. — Это издевательство.

— А какая разница? — Саботажник подмигнул и запустил в воздух горсть новых вопросов. Один прилип прямо ко лбу Лораэль: «А что, если тебя никто никогда не любил?»

Девушка дёрнулась, но Кот быстрее её смахнул бумажку.

— Не корми тролля, — муркнул он. — Особенно если у него в карманах взрывчатка.

Саботажник рассмеялся и потряс своим мешком, откуда действительно донёсся подозрительный звон.

— О, ты про мои игрушки? Хочешь посмотреть?

Он вытащил нечто, напоминающее стеклянный шар, внутри которого клубился дым. В его глубинах мелькали образы — словно отражения в кривом зеркале. Энки увидел там себя... но в рясе, с библией в руках.

— Нет, — демон шагнул назад. — Ты не посмеешь.

— А что, если... посмею? — бес игриво подбросил шар.

Взрыв был ослепительным, но не огненным — скорее, реальность просто треснула, как перегретое стекло. На миг перед ними возник коридор, где Энки в священническом одеянии благословлял паству. Затем изображение рассыпалось на тысячи осколков, которые, падая, превращались в конфетти с надписями: «Альтернатива №777: святой Энки».

— Чёрт возьми! — рявкнул демон, отряхивая с плеча блёстки. — Это было моё прошлое?

— Возможное прошлое, — поправил Саботажник, доставая новый шар. — Хочешь увидеть, где ты стал кондитером? Или, может, садовником?

Кот между тем устроился поудобнее на развалинах альтернативной реальности и выводил когтем в своём вечном дневнике: «Наблюдение №42: взрыв — лучший способ избавиться от альтернатив. И от хорошего вкуса тоже».

Лораэль подняла один из осколков. В нём отражалась она сама — но в белом платье, с цветами в руках. Свадьба? Она тут же выронила осколок, и он разбился, рассыпавшись каплями ртути.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она, обращаясь к Саботажнику.

Тот пожал плечами:

— Разве не очевидно? Чтобы доказать, что любой выбор — иллюзия. Что бы ты ни выбрала — «да», «нет» или «может быть» — всё равно пожалеешь.

— Это не так, — прошептала она, но бес только рассмеялся и запустил в воздух очередную порцию вопросов. Один из них приземлился прямо в лапы Коту: «А что, если ты всего лишь чья-то выдумка?»

Кот замер, затем медленно, с невозмутимым видом, разорвал записку зубами и проглотил.

— Вкусно? — поинтересовался Энки.

— На вкус как дешёвая метафизика, — ответил Кот, отряхивая лапы. — Давай уже уйдём отсюда, пока этот психопат не взорвал ещё что-нибудь.

Саботажник, услышав это, только широко улыбнулся:

— О, но я уже начал! — И с этими словами он швырнул в пол целую связку шаров.

Реальность взорвалась каскадом возможностей: здесь Энки был королём, там — нищим, в этом осколке — Лораэль обнимала родителей, в том — хоронила их. Кот, не теряя присутствия духа, записывал: «Взрывная волна альтернативных реальностей: рекомендую для медитации. Или самоубийства».

Когда дым рассеялся, перед ними стоял Фолиант — в своём привычном обличье человека в плаще из страниц. Он смотрел на Саботажника с лёгким укором.

— Опять твои эксперименты?

— А что, если да? — задорно ответил бес.

Фолиант вздохнул и повернулся к героям:

— Идёмте. Пока он не уничтожил то немногое, что ещё осталось стабильным в этом месте.

— Но... — Лораэль оглянулась на фонтан, из которого теперь били уже не вопросы, а готовые ответы, которые тут же рассыпались в прах.

— Нет «но», — сказал Фолиант. — Каждый ваш шаг здесь создаёт новые варианты реальности. И некоторые из них... не стоит видеть.

Он махнул рукой, и стена перед ними раздвинулась, открывая новый коридор. Над входом висела табличка: «Без вариантов».

Кот, проходя мимо Саботажника, бросил:

— В следующий раз, когда захочешь что-то взорвать, начни с собственной совести.

— А что, если у меня её нет? — крикнул им вдогонку бес.

Но они уже входили в коридор, где воздух был густым от невысказанных слов, а стены дышали в такт их шагам. Здесь не было «а что, если». Здесь было только «здесь и сейчас».

И это, пожалуй, было страшнее всего.

Коридор внезапно вывел их в круглую комнату, стены которой были сплошь покрыты зеркалами. Но это были не обычные зеркала – их поверхности переливались, как ртуть, искажая отражения, добавляя детали, которых никогда не было. Воздух здесь пахнул жжёной бумагой и чем-то ещё – возможно, несбывшимися мечтами.

Лораэль остановилась перед самым большим зеркалом, и её отражение вдруг изменилось. Вместо девочки с зеркалами вместо ладоней в стекле стояла взрослая женщина в белом халате, с медицинскими инструментами в руках.

— Врач? — прошептала она, касаясь поверхности. Отражение улыбнулось в ответ – тёплой, профессиональной улыбкой, которой утешают безнадёжных больных.

Энки фыркнул, подходя к соседнему зеркалу:

— Да уж, посмотрим, что мне приготовил этот цирк…

Зеркало дрогнуло, и демон увидел себя… в фартуке, с взбитыми сливками на руках. На голове красовалась табличка "Лучший бариста месяца".

— Что за… — он отпрянул, будто увидел нечто ужасное. — Кофе? Я? Серьёзно?

Кот, до этого момента сохранявший дистанцию, не удержался и подошёл к третьему зеркалу. То, что он увидел, заставило его шерсть встать дыбом. В отражении лежал упитанный домашний кот с бантиком на шее, мурчащий на коленях у какой-то старушки.

— Нет. Нет-нет-нет. — Он зашипел, выгнув спину. — Это не я. Это никогда не будет мной.

Энки, оправившись от шока, оскалился:

— А знаешь, тебе идёт этот бантик. Особенно в розовом цвете.

Кот повернулся к нему, и в его глазах вспыхнули целые галактики ярости:

— Если ты продолжишь, я найду зеркало, где ты – веганский активист. И сделаю его реальностью.

Лораэль тем временем не отрывала взгляда от своего отражения-врача. В её глазах читалась странная смесь тоски и облегчения.

— Интересно… — прошептала она. — Это могло бы быть… хорошо.

Энки взглянул на неё, затем на своё отражение-баристы, и внезапно с силой ударил по зеркалу кулаком. Стекло треснуло, но вместо осколков из него вытекло что-то вязкое, похожее на жидкую ртуть.

— Довольно этих игр! — проревел он. — Мы не куклы в вашем театре возможностей!

Кот, недолго думая, последовал его примеру и вцепился когтями в своё зеркало. Оно разбилось с неожиданно мелодичным звоном, как разбитая мечта.

Внезапно все зеркала в комнате замигали, а затем погасли, оставив после себя лишь голые стены. Только одно осталось нетронутым – маленькое, в углу. В нём мелькнул силуэт Фолианта, но, когда Энки повернулся, там никого не было.

Из ниоткуда появился стол, на котором стояли ровно сто одинаковых бумажных стаканов с надписью "Выпей меня". Они были абсолютно идентичны – ни царапинки, ни пятнышка, чтобы их различить.

— О, — муркнул Кот. — Очередной тест на прочность нервной системы.

Лораэль осторожно взяла один из стаканов и заглянула внутрь.

— Здесь… ничего нет. Пусто.

— В девяноста девяти из них – слабительное, — раздался знакомый голос. Фолиант материализовался из тени, его плащ из страниц шелестел, как осенние листья. — В одном – ключ. Выбирайте с умом.

— Но его у нас нет, — закончил за него Кот, облизывая лапу. — Спасибо, мы уже поняли схему.

Энки схватил ближайший стакан и залпом выпил содержимое. Через секунду его лицо перекосилось.

— Ну вот. Слабительное. Прекрасно. Просто прекрасно.

Фолиант склонил голову набок:

— Статистически предсказуемо. Хотите попробовать ещё?

Лораэль взяла другой стакан, но Кот вдруг прыгнул ей на руку.

— Стоп. Давай подумаем. — Он прищурился, осматривая стаканы. — Они все одинаковые?

— Совершенно, — улыбнулся Фолиант.

— Значит, разницы нет. — Кот подошёл к самому крайнему стакану и намеренно перевернул его. Ничего не вылилось. — Ха! Пустой!

Фолиант вздохнул:

— Это нечестно.

— А где вы видели честный ад? — Кот уже переворачивал следующий стакан. — Всё просто – мы не пьём, а выливаем. Рано или поздно…

На семьдесят восьмом стакане из него выпал маленький серебристый ключ. Он упал на пол с чистым звоном, похожим на смех.

— …ключ найдётся сам, — закончил Кот, довольный собой.

Энки, скрестив руки на груди, смотрел на Фолианта:

— Ну что? Мы прошли ваш идиотский тест?

Фолиант развёл руками:

— Кто я такой, чтобы судить? Я всего лишь страж. А вот Судья… — он указал на внезапно появившуюся дверь с тысячью глазков. — Он уже ждёт.

Лораэль подняла ключ. Он был тёплым на ощупь и слегка пульсировал, как живой.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь, — сказал Фолиант, растворяясь в воздухе, — вы узнаете, что хуже – сделать выбор или узнать, что его никогда не было.

Его последние слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом кофе из разбитых возможностей. Кот вздохнул и записал в своём дневнике: "День второй в аду. Вывод: если предложат выбор между стаканами – ломай зеркала. Или, наоборот. Чёрт, может, надо было выпить тот кофе…"

Энки тем временем уже толкал дверь. Она открылась с скрипом, похожим на чей-то подавленный смешок. За ней ждал Судья – и новые решения, которые предстояло принять.

Коридор внезапно расширился, вытолкнув их в помещение, где воздух был густ от сигарного дыма и чего-то ещё — возможно, утраченных надежд. Хрустальные люстры, покрытые паутиной, бросали на стены дрожащие тени, а под ногами скрипел ковёр, усеянный фишками с выгравированными на них фрагментами чужих воспоминаний.

— Казино? — Лораэль моргнула, пытаясь разглядеть сквозь дымовую завесу. — В аду?

— Добро пожаловать в «Абсурд»! — Из-за стола с зелёным сукном появился Саботажник, но теперь на нём был смокинг, криво застёгнутый на одну пуговицу. — Здесь ставки — ваше прошлое, а выигрыш… — он широко улыбнулся, — иллюзия выбора.

Энки провёл пальцем по краю стола, подняв облачко пыли.

— И кто тут проигрывает?

— Все. — Саботажник достал из кармана колоду карт. Они были липкими на ощупь, будто склеенными из забытых обещаний. — Но сегодня у нас особый вечер. Рулетка воспоминаний!

Кот, до этого момента сохранявший дистанцию, вдруг вскочил на стол.

— Что можно поставить?

— О, у нас богатый ассортимент: первое свидание, вкус маминых пирогов, момент, когда тебе было семнадцать и казалось, что весь мир…

— Рыбу, — перебил Кот.

— …что? — Саботажник замер.

— У меня есть «рыба вечности». Ставлю её.

Энки повернулся к коту:

— Ты серьёзно? Это же твоя единственная…

— Именно поэтому, — муркнул Кот, не отрывая взгляда от беса. — Ставлю против твоего «а что, если».

Лораэль потянула кота за хвост:

— Ты с ума сошёл? Он же…

— Знаю, что делает, — прошептал Энки, придерживая её руку. — Надеюсь.

Саботажник тем временем уже крутил в руках воображаемую рыбку, его глаза сверкали.

— Ну что ж… Ставка принята!

Он швырнул кости — они оказались вырезанными из чьих-то костяшек пальцев. Кубики покатились по столу, оставляя за собой кровавые следы.

— Шесть и… четыре! — провозгласил бес. — Увы, друг мой. Рыба моя.

Кот не моргнул и глазом, когда Саботажник схватил воображаемую рыбку и с наслаждением разжевал.

— В аду нет метафор, — причмокнул он. — Только калории.

— Зато есть ирония, — сказал Кот и перевернул одну из карт на столе. На ней было изображено само казино, а в дверях — они сами, только что вошедшие. — Ты проиграл ещё до начала игры.

Саботажник замер, его глаза побежали по картам, будто ища лазейку в собственных правилах. В этот момент из темноты выступил Фолиант — сегодня в обличье крупье с руками из игральных карт.

— Пора переходить к главному аттракциону, — произнёс он, и в центре зала выросло колесо рулетки. Но вместо цифр его сектора были подписаны: «Сдаться», «Продолжить», «Умереть красиво», «Переродиться морской свинкой» и самый тонкий — «Перезагрузиться».

— Кто крутит? — Фолиант положил костлявую руку на колесо.

Энки вытолкнул вперёд Лораэль:

— Ты.

Девушка сжала ручку колеса — она была холодной и слегка пульсировала, как живая. Колесо завертелось, его спицы слились в сплошное серебристое пятно, а сектора завыли на разные голоса: «Сдаться-сдаться-сдаться» — уговаривал один; «Красиво, только красиво!» — визжал другой.

Стрелка, дрожа, остановилась на «Перезагрузиться».

— О! — Саботажник подпрыгнул. — Это новенькое! Никто ещё не…

Фолиант резко пнул аппарат. Колесо дёрнулось и перескочило на «Продолжить».

— Нечестно! — завопил бес. — Я же…

— Ты забыл, где находишься, — Фолиант развёл руками, и его пальцы-карты веером рассыпались по столу. — Здесь нет новых вариантов. Только бесконечное повторение.

Кот, до этого молча наблюдавший, вдруг прыгнул на колесо.

— Тогда я выбираю «морскую свинку»!

— Нет! — Фолиант и Саботажник крикнули одновременно, но было поздно — Кот вцепился когтями в сектор. Колесо взвыло, как раненый зверь, и вся реальность на мгновение дрогнула.

Когда дым рассеялся, перед ними сидела… действительно морская свинка. Но с глазами Кота и той же невозмутимой ухмылкой.

— Ну что, — произнесла свинка голосом Кота, — кто теперь смеётся?

— Это не по правилам!

— Какие правила? — фыркнула свинка-Кот. — Мы же в «Абсурде»!

Энки, не выдержав, расхохотался. Даже Лораэль прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Только Фолиант сохранял каменное лицо, но в уголках его губ дрожал какой-то странный намёк на улыбку.

— Думаю, — произнёс он наконец, — на сегодня игр достаточно. Вам ещё выбираться отсюда.

— В смысле «вам»? — переспросила свинка-Кот. — Я теперь в этом теле!

Фолиант вздохнул и щёлкнул пальцами. Свинка замерцала и снова стала Котом — правда, с розовым бантиком на шее, который тут же исчез после яростного взгляда.

— Урок усвоен? — спросил Фолиант. — Даже в аду есть границы абсурда.

Кот отряхнулся, как после купания, и записал в своём дневнике: «День третий. Вывод: если жизнь предлагает стать морской свинкой — убедись, что у тебя остались когти».

А Саботажник тем временем уже собирал свою рулетку, бормоча что-то о «неблагодарных клиентах» и «испорченной игре». Его смокинг теперь висел клочьями, а из кармана торчал хвост воображаемой рыбки.

Воздух в казино абсурда был густым, как сироп из несбывшихся надежд, и пах старыми картами, пропитанными потом грешников. Лампы под потолком мерцали, будто сомневались — светить им или нет, а бархатные шторы шевелились сами по себе, словно за ними прятались чьи-то нерешительные тени.

Фолиант, облачённый в смокинг, сотканный из чёрных страниц, стоял за столом, перетасовывая колоду. Его пальцы, длинные и бледные, двигались беззвучно, будто листали книгу, которой не существовало.

— Ставки сделаны, — произнёс он, и его голос разлился по залу, как чернила по промокашке. — Каждая карта — ваша прошлая жизнь. Или чужая. Или та, что могла бы быть.

Энки щурил ртутные глаза, следя за движением карт. Его тень на стене не повторяла жестов — она застыла, будто ждала подвоха.

— Мне бы туза, — проворчал он, постукивая когтями по столу.

Фолиант улыбнулся — не губами, а уголками глаз, где кожа слегка сморщилась, будто от долгого чтения при плохом свете.

— Вам выпала двойка, — он положил перед демоном карту с изображением кактуса. — Ты был растением. Колючим. Одиноким. И, кажется, тебя забывали поливать.

Кот-Хроникёр, устроившийся на плече Энки, фыркнул:

— Вот это поворот. Значит, твоя душа всё-таки способна на фотосинтез?

Энки швырнул карту обратно.

— Не мой стиль. Давай следующую.

Фолиант взмахнул рукой, и карты рассыпались веером, превращаясь в миниатюрные сцены из прошлого: вот Энки в доспехах ангела (Туз), вот — бродячий музыкант с разбитой лютней (Семёрка), вот — пьяный купец, торгующий грехами (Дама).

— Выбирай, — прошелестел Фолиант. — Но помни: каждая карта — это дверь. А за каждой дверью — ещё тысяча.

Кот потянулся лапой к карте с изображением книги.

— О, смотри-ка! Ты был библиотекарем. Или, может, просто заснул на чьём-то фолианте?

Энки схватил карту и разорвал её пополам.

— Это не я.

— А кто тогда? — Фолиант поднял обрывки, и они снова сложились в целое. — Может, ты просто не хочешь вспоминать?

В этот момент из-под стола выскользнул Кот-Шпион — полосатый, с глазами, узкими, как щели в замочной скважине. На его ошейнике болталась табличка "Я не здесь", но он явно был — и явно что-то знал.

— Эй, ртутные глазки, — прошипел он, подмигивая Энки. — Хочешь узнать, где следующий Ад? У меня есть кое-что… за адекватную цену.

Кот-Хроникёр насторожил уши.

— Если это снова "рыба вечности", то я уже проиграл её в прошлой главе.

— Нет, — Кот-Шпион облизнулся. — На этот раз я хочу кусочек детства. Самый незначительный. Ну, там… первая царапина. Первый обман. Первое падение с велосипеда.

Энки замер. В его глазах промелькнуло что-то — может, отблеск далёкого солнца, а может, тень того самого велосипеда, который он так и не научился катать.

— Ладно, — пробормотал он. — Бери.

Кот-Шпион прыгнул ему на плечо и ткнулся холодным носом в висок. На секунду Энки почувствовал, как что-то выдёргивают из его памяти — лёгкое, как пух, горькое, как первый синяк.

— Готово! — Шпион отскочил, держа в зубах крошечный серебряный осколок. — О, это восхитительно! Ты упал… нет, тебя толкнули… и это был даже не твой велосипед!

Энки схватил кота за шкирку.

— Что?

— Ты украл его у какого-то мальчишки. Или… — Кот-Шпион замялся, перекатывая осколок памяти на языке. — Или это украли у тебя? Чёрт, воспоминания такие ненадёжные…

Фолиант рассмеялся — звук был похож на шелест страниц, которые кто-то листает слишком быстро.

— Поздравляю, Энки. Ты только что узнал, что твоё первое падение — чужая история. Может, и всё остальное тоже?

Кот-Хроникёр записал в воздухе когтем: "День 777. Демон обнаружил, что его детство — плагиат".

Энки выпустил Шпиона, и тот тут же исчез в тени, оставив после себя лишь хихиканье и запах несвежей рыбы.

— Ладно, — демон тяжко вздохнул. — Где следующий Ад?

— В зеркале, — донёсся голос Шпиона из ниоткуда. — Там, где ты меньше всего ожидаешь увидеть… себя.

Фолиант развернул последнюю карту — на ней был нарисован ключ. Но когда Энки потянулся, карта рассыпалась в пыль, оставив на столе лишь надпись: "Выбор — это когда тебя уже обманули".

Кот-Хроникёр муркнул:

— Ну что, идём ломать зеркала?

— Идём, — Энки повернулся к выходу, но замер. — Только…

— Что?

— Если это снова не мой велосипед, я кого-нибудь придушу.

Фолиант, уже превращавшийся в облако чёрного дыма, прошептал им вслед:

— Обещаю, следующий Ад будет… оригинальным.

И казино исчезло, оставив героев в коридоре, где тысяча одинаковых дверей смеялись беззвучно, как эхо забытых решений.

Судья Ада Выбора возвышался над ними, как монумент собственной непогрешимости, его лицо — шахматная доска с фигурами, застывшими в вечном цейтноте. Каждое его движение сопровождалось скрипом, будто невидимые шестерёнки в его суставах вот-вот рассыпятся от напряжения.

— Приговор окончательный, — произнёс он, и его голос раздвоился, расстроился, рассыпался на тысячу эхо, каждое из которых шептало: «А если ты ошибся?» — Вы будете вечно выбирать между дверями, у которых нет ручек. Это и есть совершенство.

Стены комнаты, куда их загнали, были покрыты дверьми — гладкими, безупречными, без единой зазубрины, без замочных скважин. Они отражали свет, как отполированные надгробия, и от этого казалось, будто комната бесконечно множится в своих же отражениях.

Лораэль, прижимая к груди осколок зеркала, осторожно провела пальцами по стене.

— Здесь, — прошептала она. Её голос дрожал, как тонкая струна, натянутая над пропастью. — Есть ещё одна.

За всеми дверьми, за всеми тенями, в самом углу, куда даже свет не решался заглянуть, стояла дверь №1001. На ней кривыми буквами было выведено: «Аварийный выход (шутка)».

Кот-Хроникёр фыркнул, распушив хвост:

— О, великолепно. Либо это ловушка, либо кто-то обладает потрясающим чувством юмора.

— Или и то, и другое, — пробормотал Энки, тыча когтем в табличку. — В этом месте шутки обычно кусаются.

Он толкнул дверь — та не поддалась. Ни на миллиметр. Даже пыль на её поверхности не дрогнула.

— Ну конечно, — вздохнул демон. — Аварийный выход... но только для тех, кто не действительно в аварийной ситуации.

Лораэль прижала ладонь к дереву. В осколке зеркала, зажатом в её пальцах, мелькнуло что-то — может, тень, а может, чьё-то лицо.

— Она не открывается, потому что... потому что мы не верим, что это выход.

— Блестяще, — проворчал Кот. — Теперь ещё и двери требуют веры. Что дальше? Ключи, которые надо убедить, что они ключи?

В этот момент из вентиляции вывалился Саботажник — мелкий бес с кожей цвета перегоревшей лампочки и ртом-молнией, которая то и дело расстёгивалась от возбуждения.

— Эй, скучные перфекционисты! — завопил он, размахивая чем-то, напоминающим гранату с нарисованной улыбкой. — Хотите настоящий выход?

— Нет, мы мечтаем остаться здесь навеки, — огрызнулся Энки. — Конечно, хотим!

Саботажник засмеялся — звук напоминал треск короткого замыкания — и швырнул гранату в стену.

Взрыв был... тихим. Не оглушающим рёвом, а скорее вздохом усталой вселенной, которая наконец-то решила, что хватит. Стена прогнулась, как бумага, и в ней образовалась трещина — не просто дыра, а разлом, из которого сочился свет, не похожий ни на что в этом или любом другом Аду. Он был одновременно лиловым и прозрачным, густым и невесомым, и в нём плавали силуэты, напоминающие то ли города, то ли сны.

— Туда! — завизжал Саботажник, подпрыгивая от восторга. — Быстрее, пока Судья не понял, что его система дала сбой!

Кот-Хроникёр, не раздумывая, прыгнул в трещину.

— Главное — не думать о гравитации! — донёсся его голос, уже теряющийся в переливах не-света.

Энки схватил Лораэль за руку.

— Поехали.

— Подожди, — она вырвалась и обернулась к Саботажнику. — А ты?

— Я ещё не всё тут взорвал.

Они прыгнули.

Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Энки чувствовал, как его собственные сомнения цепляются за него, как цепкие руки грешников, пытающихся утащить его обратно. А если это ловушка? А если следующий Ад хуже? А если...

— Перестань, — прошептала Лораэль, будто услышав его мысли. — Иначе мы упадём на самом деле.

Он зажмурился — и в этот момент что-то щёлкнуло.

Трещина захлопнулась за ними, оставив в Аде Выбора только тишину, тысячу безупречных дверей... и Саботажника, который уже доставал следующую гранату, на этот раз с надписью «Идеальный хаос».

Судья, наконец осознав происходящее, поднял руку для последнего приговора... но было поздно.

Где-то далеко, уже в другом измерении, Кот-Хроникёр приземлился на мягкое (и подозрительно похожее на стопку манускриптов) нечто и тут же начал записывать:

«День 777. Упали в неизвестность. Гравитация — это чья-то злая шутка. Если это читаете: мы либо погибли, либо нашли что-то интересное. Лично я ставлю на второе».

Энки, спотыкаясь о собственные сомнения (они валялись тут повсюду, как разбросанные карты), поднял голову и увидел перед собой...

Воздух в этом уголке Ада был густым, как чернила, забытые в чернильнице на века. Он не просто стоял — он висел в пространстве тяжёлыми клубами, словно нерешительные мысли какого-то забытого бога. Стены, если их можно было назвать стенами, состояли из сгущённых сомнений, которые то сжимались, то расширялись, будто дышали в такт чьим-то невысказанным страхам.

Фолиант, стоявший в центре этого странного пространства, вдруг вздохнул — звук напоминал шелест перелистываемых страниц — и начал меняться. Его плащ из тёмных страниц обвился вокруг тела, как свиток вокруг древнего послания, а сам он сжался, уплотнился, превратился в книгу. Не просто книгу — в том в кожаном переплёте с потрёпанными уголками, который выглядел так, будто его тысячу раз роняли, тысячу раз открывали и тысячу раз захлопывали, так и не дочитав до конца.

— Опять твои фокусы, — проворчал Энки, щуря ртутные глаза. Его тень на стене (если это была стена) вела себя странно — то отставала на мгновение, то вовсе замирала, будто раздумывая, стоит ли повторять движения хозяина.

Кот-Хроникёр, устроившийся на плече демона, муркнул с явным неодобрением:

— Если в ней опять нет ни слова про рыбу, я официально объявляю этот фолиант бесполезным.

Энки протянул палец к книге, и едва кожа коснулась страницы, как на пергаменте проступили буквы. Они появлялись медленно, словно нехотя, будто их заставили выйти на свет против воли.

«Ответ удалён за нарушение правил Ада».

— Вот чёрт, — демон дёрнул рукой, и буквы тут же расплылись, превратившись в кляксу. — Опять эти бюрократы. Нельзя даже нормально почитать в этом проклятом месте.

Фолиант (или то, что от него осталось) вдруг перевернул страницу сам по себе. Новый текст был ещё короче:

«Попробуйте ещё раз. Или не пробуйте. Всё равно ошибётесь».

— О, — Кот поднял ухо. — Это уже интереснее. Настоящая литература — когда тебе прямо говорят, что ты дурак.

В этот момент воздух перед ними задрожал, как поверхность воды, в которую бросили камень. И из этой дрожи, из этих кругов на невидимой глади, появилось оно. Существо с телом, напоминающим клубок исписанных пергаментов, и лицом — нет, не лицом — вопросительным знаком, который светился тусклым, но навязчивым светом.

— А если… — прошептало существо, и его голос был похож на скрип пера по бумаге, — а если ты ошибся ещё до начала?

Энки замер. Его пальцы непроизвольно сжались, и когти впились в ладони. Где-то в глубине сознания, в том самом уголке, куда даже он боялся заглядывать, что-то дрогнуло. А если? А если все его решения, все его поступки — всего лишь цепочка ошибок, начавшаяся задолго до того, как он вообще начал что-то решать?

Кот-Хроникёр, почувствовав напряжение, вдруг раздулся, как шар, и ударил существо хвостом по "лицу".

— Ошибка — это когда ты слушаешь таких, как он, — проворчал он, обращаясь к Энки, но глядя на существо с явным презрением. — Эти "а если" только и ждут, чтобы ты начал копаться в прошлом. А знаешь, что там найдёшь? Ещё больше "а если".

Существо отлетело, но не исчезло. Оно зависло в воздухе, и его вопросительный знак стал ярче, настойчивее.

— А если… ты не тот, за кого себя принимаешь? — снова зашептало оно. — А если все твои победы — чья-то шутка? А если…

Фолиант внезапно захлопнулся с громким звуком, похожим на вздох. Затем снова открылся — страницы были чистыми, но в самом центре, ровно на сгибе, лежало перо. Чёрное, с едва заметным золотым отливом на кончике.

— Возьми, — донёсся голос Фолианта, хотя книга не шевелилась. — Напиши свой ответ сам. Без правил. Без "а если". Просто… напиши.

Энки потянулся к перу, но в этот момент существо с вопросительным знаком бросилось вперёд, пытаясь перехватить его. Кот резко прыгнул, перехватил перо в воздухе и, приземлившись, тут же начал царапать им по полу:

«Глава 4. Демон и дурак. Сегодня мы доказали, что сомнения — это как блохи: чем больше чешешь, тем больше зудит».

Существо завизжало — высоко, тонко, как грифель по стеклу — и рассыпалось на тысячи маленьких вопросительных знаков, которые тут же утонули в тенях.

— Вот и всё, — удовлетворённо муркнул Кот, разглядывая свою работу. — Иногда лучший ответ — это хорошая строчка в мемуарах.

Энки поднял перо, которое Кот бросил на пол. Оно было тёплым, почти живым.

— И что мне с этим делать? — спросил он, поворачивая перо в пальцах.

Фолиант снова захлопнулся, но на обложке появилась новая надпись:

«Продолжение следует… если осмелишься».

Где-то вдали, за пределами этого странного пространства, зазвучал смех — то ли Фолианта, то ли кого-то ещё. А может, это просто скрипели страницы огромной книги, в которой они все были всего лишь… персонажами.

Стены коридора дышали. Не в метафорическом смысле — они действительно расширялись и сжимались, как лёгкие какого-то гигантского существа, оставившего их здесь переваривать время. Зеркала, встроенные в эти живые стены, не просто отражали — они переваривали образы, возвращая их с опозданием ровно на одну секунду, ровно на столько, чтобы поселить в душе странное ощущение дежавю.

Энки остановился перед очередным зеркалом и медленно поднял руку. Его отражение замерло, будто раздумывая, стоит ли повторять этот жест, затем — с явным нежеланием — подняло свою. Но когда демон уже хотел отвести взгляд, отражение вдруг ухмыльнулось — улыбкой, которой на лице Энки не было и в помине. Саркастичной, почти издевательской.

— Ну конечно, — проворчал он. — Даже в аду нашлись умники.

Кот-Хроникёр, шедший следом, вдруг замер, уставившись на своё отражение. Тот кот в зеркале был… толще. Значительно толще. И явно довольнее. На шее красовался бант с бубенчиком, а в лапах он держал серебряное блюдо с рыбой.

— Это что, шутка? — фыркнул Кот, шерсть на его спине встала дыбом. — Я предпочитаю считать это оскорблением.

Отражение пожало плечами (движение, которое настоящий Кот бы никогда не сделал) и с наслаждением откусило кусок рыбы.

Лораэль, осторожно прикоснувшись к зеркалу, вдруг отпрянула:

— Они… они не просто отражают. Они показывают, какими мы могли бы быть. Если бы…

— Если бы сделали другой выбор? — закончил за неё Энки. Его голос звучал резче, чем он планировал. — Ну что ж, рад, что моя альтернативная версия хотя бы сохранила чувство юмора.

Они шли дальше, и с каждым шагом отражения становились всё более… самостоятельными. Вот Энки в доспехах ангела (и с выражением вечной тоски на лице). Вот Лораэль с целыми ладонями, без зеркал вместо глаз. Вот Кот — домашний, упитанный, с глуповатым, но счастливым взглядом.

— Знаете, — муркнул Кот, — если это "лучшие" версии нас, то я предпочитаю оригинал. Хотя… — он бросил ещё один взгляд на своего двойника, — тот экземпляр явно знает толк в лососе.

Поворот коридора вывел их в круглую комнату, где в центре на циновке сидел Фолиант — теперь в облике японского мастера чайной церемонии. Его длинные пальцы двигались с хирургической точностью, разливая тёмную жидкость по крошечным чашкам. На его лице не было ни тени эмоций, но в глазах — а глаза были всё теми же, с вертикальными зрачками — плескалась какая-то странная смесь насмешки и печали.

— Садитесь, — произнёс он, не поднимая головы. — Чай готов. Или нет. Всё зависит от вас.

Энки опустился на циновку, не сводя глаз с Фолианта:

— И что это за сюрприз? Ещё один тест?

— Не тест, — мастер слегка наклонил голову, — а зеркало. Только на этот раз — внутреннее.

Кот, усевшись по-турецки (что выглядело особенно нелепо), потянул лапу к чашке:

— Если там опять моя толстая версия, я официально объявляю этот ад скучным.

Первым сделал глоток Энки. Чай оказался… обжигающе горьким, с послевкусием пепла и чего-то ещё, чего он не мог определить. Но через секунду горечь сменилась странной сладостью, почти ностальгической.

— Вкус твоих решений, — пояснил Фолиант. — Горечь сожалений. Сладость побед. Или, наоборот. Я всегда путаю.

Лораэль, едва пригубив, вдруг замерла. Её глаза расширились:

— Это… это вкус маминых пирогов. Как она…

Голос её дрогнул, и она больше не сказала ни слова.

Кот, недолго думая, хлебнул из своей чашки — и тут же скривился, будто проглотил лимон.

— Фу! Это что, тухлая рыба?! — он высовывал язык, пытаясь избавиться от вкуса. — Что это вообще должно значить?

Фолиант, наконец, улыбнулся — улыбкой человека, знающего ответ, но не собирающегося его говорить.

— Видимо, ты слишком честен. Или слишком циничен. Или… — он пожал плечами, — может, ты просто не любишь чай.

Энки поставил чашку, в которой жидкость теперь была абсолютно прозрачной.

— И что дальше? Мы будем сидеть здесь, пить твоё психоаналитическое пойло, пока наши отражения там, — он кивнул в сторону коридора, — окончательно не решат, что они настоящие?

Фолиант налил себе чаю. В его чашке жидкость постоянно меняла цвет — от кроваво-красного до прозрачно-голубого.

— А разве не они? — спросил он, делая глоток. — Может, именно ты — всего лишь чьё-то отражение, которое слишком задержалось в этом мире? Может, все мы…

Кот вдруг пнул чайник, и тот с грохотом опрокинулся. Жидкость растеклась по циновке, образуя странные узоры — то ли буквы, то ли карту.

— Вот и прекрасно, — заявил он. — Если это философия, то я предпочитаю оставаться глупым котом. Глупым, но оригинальным.

Фолиант вздохнул — звук напоминал шелест страниц в забытой библиотеке.

— Как скажешь. Но помни: даже оригинал — всего лишь копия чего-то другого. Или кого-то.

Лораэль вдруг подняла голову. В её чашке, совершенно пустой, на дне лежал маленький осколок зеркала. И в нём, если приглядеться, можно было разглядеть два лица — её и кого-то ещё, очень похожего, но не совсем…

Комната начала расплываться, как акварель под дождём. Зеркала в коридоре треснули, и из трещин потянулись тонкие, как паутина, нити света.

— Похоже, чаепитие окончено, — произнёс Фолиант, и его голос уже звучал откуда-то далеко, хотя сам он всё ещё сидел перед ними. — До следующего зеркала, друзья мои. До следующего отражения.

И мир снова перевернулся, оставив их падать — не вниз, не вверх, а между, в ту узкую щель, где заканчивается одна реальность и начинается другая.

Комната, где только что проходила чайная церемония, начала растворяться, как сон на рассвете. Стены текли вниз восковыми потоками, обнажая за собой пустоту — не чёрную, не белую, а какую-то неназываемую, будто пространство здесь забыло, каким ему положено быть. Фолиант в облике чайного мастера стоял неподвижно, и его фигура постепенно становилась прозрачной, как пергамент, подернутый дымкой.

— Подожди! — Энки протянул руку, но пальцы прошли сквозь исчезающее плечо Фолианта, словно сквозь струю горячего воздуха над чашкой. — Ты не можешь просто…

Фолиант улыбнулся — последнее, что от него осталось, — и рассыпался на тысячи крошечных бумажных обрывков. Они кружились в воздухе, складываясь в странные узоры, пока один из них не упал к ногам Энки. Это была записка, аккуратно сложенная вчетверо, с единственной строчкой:

«Выбор — это иллюзия, как и эта бумага».

Буквы начали исчезать сразу после прочтения, тая на глазах, словно чернила впитывались обратно в небытие. Но когда Энки перевернул листок, на обратной стороне обнаружилась приписка, сделанная более небрежно:

«P.S. Ищите в Аде Зеркал. Там ответы, которые вы не хотите знать».

Кот-Хроникёр, стоявший на плече Энки, муркнул с явным скепсисом:

— О, прекрасно. Ещё один квест с расплывчатыми указаниями. Может, сразу скажет: "Ищите там, где потеряли, но не помните, где"?

Лораэль подняла записку — в её пальцах бумага тут же свернулась в трубочку, затем в самолётик, а после и вовсе испарилась.

— Он играет с нами, — прошептала она, и в её голосе звучала не злость, а какая-то странная усталость. — Как будто мы персонажи в его…

Она не договорила. В этот момент тень Энки — та самая, что весь этот день вела себя так странно, — вдруг дёрнулась и отделилась от пола. Она вытянулась, как чёрная лужа, подхваченная невидимым течением, и поползла к стене.

— Эй! — Энки шагнул вперёд, но тень уже оторвалась от его ног полностью, оставив после себя лишь бледный, невыразительный силуэт. — Что за…

Из-за угла выскочил Саботажник — его кожа цвета перегоревшей лампочки мерцала в полутьме, а рот-молния распахнулся в широкой ухмылке.

— Отлично! — завопил он, хватая тень за "руку" (если это можно было назвать рукой). — Я всегда хотел себе такую! Ну, или почти такую. Ладно, не совсем такую, но…

Тень Энки — теперь уже самостоятельная, живая — склонилась к Саботажнику, будто что-то шепнула ему на ухо, и оба рассмеялись. Смех был неприятным, как скрип ножа по стеклу.

— Подожди! — Энки сделал ещё шаг, но его собственная тень уже исчезала в коридоре вместе с бесом. — Это моя…

— Тень, — закончил за него Кот-Хроникёр, который тем временем царапал что-то на стене когтем. — Демоны теряют тени, когда перестают верить в себя. Глава 4, страница… — он прикинул, — ну, где-то в конце.

Энки повернулся к нему, и его ртутные глаза сузились:

— Это ты только что придумал?

— Может быть. А может, прочитал где-то. Или напишу позже — тогда технически это будет не придумыванием, а воспоминанием. Временные парадоксы такие забавные, не правда ли?

Лораэль стояла неподвижно, глядя в то место, где исчезли тень и Саботажник. В её глазах — тех самых, что были частично заменены зеркалами, — отражались обрывки этого странного места, но теперь в них появилось что-то новое: твёрдость, решимость.

— Нам нужно в Ад Зеркал, — сказала она, и это не было вопросом.

Энки посмотрел на свои руки — бледные, без теней, почти призрачные. Где-то в глубине души (если у демонов вообще есть души) он чувствовал пустоту — не боль, не страх, а именно пустоту, как будто часть его действительно ушла с той тенью.

— Да, — согласился он наконец. — Но сначала…

— Сначала что? — спросил Кот, уже готовый записывать.

— Сначала я хочу узнать, что за дерьмо ты мне подсунул в том чае.

— О, это будет интересная глава…

Стены вокруг них окончательно распались, открывая бесконечный коридор с тысячью зеркал — каждое показывало искажённую версию их самих, каждое манило, каждое обещало ответы. Где-то вдалеке, уже почти неслышно, смеялись Саботажник и тень — смех растворялся в эхе, как сахар в горьком чае.

А на полу, где ещё минуту назад лежала записка Фолианта, теперь виднелась лишь одна-единственная фраза, нацарапанная невидимой рукой:

«Продолжение следует… или уже было?»

Тени в Аду Бесконечного Выбора были особенными — они не просто повторяли движения, а опережали их на полшага, будто знали, что их хозяева передумают ещё до того, как подумают. Энки шёл по коридору, где стены дышали шёпотом невысказанных решений, а пол под ногами то размягчался, как песок, то твердел в отчаянной попытке остановить его.

— Если бы я знал, что ад — это вечный шопинг без кассы, — проворчал он, потирая рога, — я бы остался обычным демоном-бюрократом.

Кот-Хроникёр, шедший следом, царапал когтями по стене, оставляя закорючки, которые тут же исчезали, будто их пожирала сама реальность.

— Ты хотя бы записываешь, куда мы идём? — спросил Энки, оглядываясь.

— Нет, — ответил Кот, не отрывая взгляда от воображаемого свитка перед собой. — Я пишу мемуары. Глава «Как я не стал чьим-то обедом». Пока что скучновато.

Впереди, у развилки, где три абсолютно одинаковых коридора расходились под одним и тем же углом, стоял Призрак Поэта. Его пальцы, тонкие, как перья, скользили по стене, оставляя кровавые строчки.

Роза красная, фиалка синяя...

Последняя строка была размазана, будто её стёрли в спешке.

— Что, стишок не складывается? — Энки склонил голову, разглядывая кровавые каракули.

Призрак обернулся — его лицо было бледным, как страница, которую слишком долго перечитывали.

— Я забыл последнее слово, — прошептал он. — Оно было идеальным. Оно рифмовалось с «вечность». Или с «безысходность»?

— А ты всё ещё в аду, — лениво дописал Кот, тыкая когтем в стену.

Призрак Поэта вздрогнул, будто его ударили.

— Нет, нет, это слишком банально! — закричал он, стирая ладонью строчку. — Это должен быть шедевр! Последнее слово всей моей жизни!

— А если его не было? — спросил Энки, подбирая упавшую с потолка песчинку времени и разглядывая её на свет.

Призрак замер. Его глаза, пустые, как незаполненные строфы, расширились.

— Не может быть... — прошептал он. — Я ведь умер за эту рифму!

— Возможно, ты умер за точку в конце, — пожал плечами Кот. — Но её тоже стёрли.

Призрак Поэта зарыдал — слёзы, падая на пол, превращались в крошечные чернильные кляксы, которые тут же испарялись.

— Я не могу уйти, пока не допишу!

— Тогда пиши «апчхи», — посоветовал Кот. — Универсальная рифма.

Энки потянул его за хвост дальше по коридору, оставив Призрака в его вечном мучении.

Следующая комната оказалась залом суда, но вместо скамьи подсудимых здесь стояли ряды грешников, выкрикивающих свои худшие решения.

— Я купил лодку, но забыл, что боюсь воды! — кричал мужчина в мокром костюме.

— Я женился на близнеце своей бывшей жены! — рыдала женщина с двумя обручальными кольцами на пальце.

— Я двадцать лет выбирал носки! — заявил худой человек с пустыми руками.

Зал взорвался смехом. Даже Судья, сидевший за столом, покрытым одинаковыми ручками, едва сдерживал ухмылку.

— Победитель! — объявил он, стуча молотком по собственной лысине. — Двадцать лет носков!

Грешник расплакался от счастья.

— Я так и не решил, полосатые или в горошек...

Энки, наблюдавший за этим, вздохнул и подошёл к нему.

— Босиком — тоже вариант.

Грешник уставился на него, будто тот предложил отрезать себе ноги.

— Но... но тогда мозоли!

— А в аду их нет?

Грешник задумался. Потом медленно снял несуществующие носки и бросил их в несуществующую корзину.

— Кажется, я только что совершил ещё одно плохое решение.

— Добро пожаловать в клуб, — хмыкнул Энки, отходя.

Кот, тем временем, записывал в свой воображаемый свиток:

— «Глава 5. Где демон даёт мудрые советы. Или нет».

— Ты издеваешься?

— Нет, я летописец. Это хуже.

Из-за спины раздался голос Фолианта, появившегося из тени, как запятая в середине предложения.

— Выбор — это иллюзия. Как и эти носки.

— А что не иллюзия? — спросил Кот, не отрываясь от записей.

— Мои налоги, — ответил Фолиант и растворился в воздухе, оставив после себя запах старых книг и чужой тоски.

Энки потёр виски.

— Когда мы уже найдём этот чёртов ключ?

— Когда перестанем выбирать, — пробормотал Кот, но тут же задумался. — Хотя нет, это тоже выбор. Чёрт.

Грешник с носками вдруг закричал им вслед:

— Эй! А если я выберу не выбирать?

— Поздравляю, — крикнул в ответ Энки. — Ты только что создал новую реальность.

— Опять?!

Судья ударил молотком, и зал наполнился смехом, который, как эхо, повторялся в бесконечности одинаковых коридоров.

Воздух в Аду Бесконечного Выбора был густым от невысказанных слов. Они висели в пространстве, как невидимые паутины, цепляясь за одежду, за мысли, за кончики пальцев, протянутых к несуществующим ответам. Призрак Поэта, всё ещё дрожащий от недописанной строфы, прижал ладонь к стене, будто пытаясь вырвать у неё последнее слово силой. Его чернильные слёзы растекались по полу, образуя причудливые узоры, напоминающие то ли карту потерянных возможностей, то ли просто кляксу, которую небрежно поставило перо уставшего писца.

И тут между строк реальности вплелась новая тень. Она возникла из перекрёстка отражений, где три зеркала показывали три разных версии одного и того же момента. Фолиант предстал перед ними в облике литературного критика — длинный, как недочитанный роман, в очках с толстыми стёклами, которые делали его глаза похожими на две точки в конце особенно бессмысленного предложения. В руках он держал ножницы, лезвия которых блестели холодным светом невысказанной правды.

— Роза красная, фиалка синяя… — процитировал он голосом, в котором смешались презрение и скука. — Боже, да это же уровень детского утренника! Где муки творчества? Где кровавый пот на челе гения? Где хотя бы намёк на экзистенциальный ужас бытия?

Призрак Поэта замер, будто его пронзили этим голосом. Его прозрачные пальцы сжали воображаемое перо так сильно, что оно рассыпался в прах.

— Но… но это был только черновик! — прошептал он, и его слова, падая на пол, превращались в крошечных жуков-буквоедов, которые тут же начали грызть собственные хвосты. — Я искал идеальную рифму…

— Идеальную? — Фолиант закатил глаза так выразительно, будто собирался перевернуть ими всю вселенную. — Дорогой мой страдалец, даже смерть не смогла сделать из вас поэта. Это стихотворение — как ад: предсказуемо, банально и бесконечно повторяется.

Он щёлкнул ножницами, и строчки на стене вдруг разорвались посередине, как недописанная жизнь. Чернила хлынули потоком, заливая пол, превращая его в тёмное зеркало, в котором отражались только обрывки неудавшихся судеб.

Призрак Поэта рухнул на колени, и его слёзы, смешиваясь с чернилами, образовывали странные узоры — то ли новые стихи, то ли просто следы отчаяния.

— Может быть… может быть, вы подскажете, как исправить? — дрожащим голосом спросил он, поднимая на Фолианта глаза, полые, как незаполненные страницы.

Фолиант задумался на мгновение, потом резко разорвал лист бумаги, который вдруг появился у него в руках.

— Вот ваше исправление. Иногда молчание — лучшая поэзия.

Призрак ахнул, будто его ударили этим молчанием по самому больному месту — по невысказанному. Он схватился за грудь, где когда-то билось сердце, и начал медленно растворяться, как последнее слово на кончике языка, которое так и не было произнесено.

Энки наблюдал за этой сцена, скрестив руки на груди. Его рога отбрасывали на стены странные тени, которые никак не могли решить, хотят ли они быть длиннее или короче.

— Ну и гадство же ты, — заметил он, глядя на Фолианта. — Отнять у призрака последнюю строчку — это как украсть у утопленника воздушный пузырь.

Фолиант повернулся к нему, и его очки сверкнули холодным светом.

— Литературная критика — это не лавочка милосердия, дорогой демон. Искусство должно страдать. Желательно — громко и с хорошим стилем.

— Ага, а потом ты удивляешься, почему все писатели в аду, — проворчал Энки, отряхивая чернильные брызги с рукава.

Тем временем Кот, который всё это время сидел в углу и что-то усердно записывал, вдруг поднял голову с выражением торжествующего безразличия на морде.

— Готово! — объявил он, стряхивая с лапы невидимые чернила. — «Мои годы в аду: мемуары неудачника». Главы с первой по семьдесят, включая эпилог и пару апокрифов на всякий случай.

Энки нахмурился и протянул руку.

— Дай-ка посмотреть.

Кот нехотя передал ему воображаемую книгу. Энки пролистал несколько страниц, и его брови поползли вверх, как чёртики из табакерки.

— Погоди-ка… Это же мой дневник! Ты украл мой дневник!

— В искусстве всё украдено, дорогой. Разве ты не знал? Шекспир, Достоевский, этот вот… — он махнул лапой в сторону Фолианта, — все они брали чужое и делали вид, что так и было задумано.

— Но это же мои личные записи! — возмутился Энки, листая страницы. — Здесь даже про тот случай с ангелом и бутылкой святой воды!

— Ах, вот откуда у меня вдохновение, — пробормотал Фолиант, делая пометки в воображаемом блокноте.

Кот невозмутимо умывал лапу.

— Расслабься. Я немного изменил концовку. Теперь ты не просто напился святой воды и три дня чихал искрами. Теперь это метафора борьбы добра со злом в постмодернистском обществе. Гораздо глубже.

— Глубже? — Энки сжал книгу так, что она захрустела. — Ты добавил, что я при этом мурлыкал!

— Художественный вымысел, — пожал плечами Кот. — Кстати, ты мой соавтор. Половина гонорара — твоя.

— Какой ещё гонорар? Мы в аду!

— Ага, а значит, права на адаптацию уже проданы, — Кот многозначительно посмотрел на Фолианта. — Кстати, как тебе идея экранизации?

Фолиант задумчиво постучал ножницами по подбородку.

— Слишком много диалогов. Нужно больше экшена. Может, добавить погоню на песке времени?

— О, а в конце пусть главный герой просыпается и понимает, что всё это был сон! — оживился Кот.

— Нет! — рявкнул Энки, хватая себя за рога. — Нет, нет и ещё раз нет! Я не позволю вам превратить мою жизнь в дешёвый литературный трюк!

— Слишком поздно, — зловеще прошептал Фолиант, растворяясь в воздухе. — Рукопись уже у издателя.

Кот удовлетворённо муркнул и записал что-то в своём воображаемом блокноте.

— Глава пять. Демон узнаёт, что его жизнь — это чей-то черновик. Трагично. Почти по-шекспировски.

Энки схватился за голову, чувствуя, как реальность вокруг начинает расползаться по швам, как плохо сшитая книга. Где-то вдалеке завывал Призрак Поэта, всё ещё ищущий свою последнюю строчку. Чернильное озеро на полу отражало три версии одного и того же неба — ни в одном из них не было места для ключа, который они искали.

— Знаешь что? — Энки повернулся к Коту с выражением человека, который вот-вот совершит либо самое глупое, либо самое гениальное решение в своей жизни. — Давай сожжём эту книгу.

— Нельзя сжигать книги. Это дурной тон. Особенно в аду. Особенно если они — единственное доказательство, что ты вообще существовал.

И в этот момент все трое — демон, кот и растекающийся по стенам Фолиант — почувствовали, как где-то между строк мелькнул тот самый ключ. Он был похож на точку в конце длинного предложения, которое никто не решался закончить.

Воздух в зале суда сгустился до консистенции недописанного стихотворения. Судья, чье лицо напоминало переплетённый том законов с потрёпанными уголками, ударил молотком по стопке пустых бланков решений, и эхо разнеслось по коридорам ада, как рифма в пустом черепе.

— Испытание завершающее! — провозгласил он, и его голос треснул на высокой ноте, будто пересохшее перо. — Закончите стих: «Выбор есть, но нет…». Рифма должна быть истинной. Неправда сожжёт ваши языки.

Энки переглянулся с Котом. Тот лишь пожал плечами, оставляя на стене очередную царапину-заметку: «Глава 5. Где нас заставляют рифмовать. Опять».

— Ну-ка, — прошептал Энки, ощущая, как где-то за спиной Фолиант материализуется из тени, приняв облик скучающего литературного критика. — «Выбор есть, но нет…»

— …выхода, — пробормотал Кот, но слова тут же свернулись в чёрный дым у него во рту.

— …смысла, — попробовал Энки, но фраза упала на пол мёртвым грузом.

Судья качал головой, и с каждым движением его парик превращался то в белоснежный парус корабля дураков, то в пожелтевшую страницу с пометками на полях.

— Рифма должна быть кровью, а не чернилами! — прошипел он. — Последний шанс.

И тогда Энки взглянул на Фолианта, на Кота, на свои собственные руки, покрытые шрамами от невыбранных возможностей, и выдавил:

— …но нет ума.

Тишина.

Потом — щелчок. Дверь с надписью «Выход (или вход?)» распахнулась, скрипя петлями, которые звучали как смех гиены.

— Принято, — вздохнул Судья. — Увы, это и есть истина.

Фолиант медленно захлопал в ладоши, но звука не было — только шелест перелистываемых страниц.

— Браво. Вы только что доказали, что даже в аду ценится самоирония.

Кот тем временем уже копошился у ног Призрака Поэта, который, свернувшись калачиком, продолжал выводить на полу чернильные круги. Его чернильница, старая, потрёпанная, с выщербленным краем, стояла рядом, и в её глубине что-то блеснуло.

— Э-э-э, — Кот тыкнул лапой в сосуд. — Кажется, наш «ключ» любит посидеть в чернилах.

Призрак Поэта вскинулся, как раненый зверь.

— Нет! Не трогайте её! Это моя душа! Всё, что осталось...

— Душа? — Энки наклонился, разглядывая блестящий предмет. — Похоже на обычный ключ, заляпанный поэтическим бредом.

— Это последняя рифма, которую я так и не нашёл! — завопил Призрак, и его пальцы вцепились в чернильницу с такой силой, что стекло треснуло, выпуская на свободу фиолетовые клубы тумана. — Она держит меня здесь! Без неё я... я стану просто пустым местом между строк!

Энки замер. Где-то в глубине его демонской сущности шевельнулось что-то похожее на понимание. Он вытащил из-за пояса пустую бутылку из-под рома — ту самую, что таскал с собой с самого первого круга.

— Ладно. Давай меняться.

— Что? — Призрак уставился на бутылку, в которой отражались все семь адских небес.

— Ты получаешь сосуд. Пустой. — Энки потряс бутылкой, и та звонко хлопнула. — А я — ключ. Честный обмен.

— Но... но там же ничего нет!

— Именно. — Энки усмехнулся. — Теперь ты можешь наполнить её чем угодно. Даже смыслом.

Призрак Поэта медленно разжал пальцы. Чернильница с глухим стуком упала в протянутую ладонь Энки, а ключ, блеснув, остался лежать на дне бутылки, которую демон тут же перевернул.

— Ты отдал свою душу за пустоту, — прошептал Фолиант, наблюдая за этим. — Поэтично.

— Нет, — Энки потряс бутылкой, где ключ звенел, как последняя монета у пьяницы. — Я обменял одну загадку на другую. Так всегда и происходит.

Кот, тем временем, уже стоял у открытой двери, где за спиной Судьи медленно распадались стены, превращаясь в строки незавершённой поэмы.

— Нам пора. Пока они не придумали новое испытание.

— Например?

— Рифмовать «вечность» с «безысходностью». Опять.

Энки фыркнул и шагнул в проём, где уже виднелись очертания следующего ада — бесконечные зеркала, каждое из которых отражало лишь вопрос без ответа.

Призрак Поэта остался сидеть на полу, качая в руках пустую бутылку, в глубине которой уже зарождалась новая, ещё не написанная строфа.

Фолиант, исчезая последним, оставил на стене надпись:

«Глава 5. Где все потеряли что-то важное. Особенно голову».

Дверь захлопнулась.

Но где-то в глубине чернильного озера уже плескалась новая волна.

Дверь в бар «Последний Шанс» появилась там, где её вчера ещё не было — между трещиной в стене и чьим-то забытым «а что, если?». Она скрипела на петлях, которые звучали как старые кости, перемалываемые жерновами времени. Над входом висела вывеска, где неоновые буквы то загорались, то гасли, будто не решаясь сообщить миру своё название окончательно.

Энки толкнул дверь плечом, и перед ним раскрылось пространство, пахнущее перегаром ангелов и прокисшими надеждами. Бар был устроен по принципу чистилища — слишком тесный, чтобы быть раем, но слишком яркий, чтобы быть адом. За стойкой, покрытой царапинами от тысяч невысказанных тостов, стоял Каро — бывший ангел памяти, лишённый крыльев за то, что подмешивал в напитки забытые сны. Его глаза, напоминающие потускневшие витражи, слезились от вечного напряжения — как будто он всё время пытался разглядеть в посетителях то, чего они сами не помнили.

— Энки, — произнёс Каро, протирая бокал, который, сколько его ни чисти, оставался мутным. — Я знал, что ты заглянешь. После Ада Выбора все заглядывают.

— Не надо мне своих пророчеств, — буркнул Энки, плюхнувшись на табурет, который тут же попытался уйти из-под него, словно стыдясь такого клиента. — Дай чего-нибудь крепкого. Чтобы забыть, как меня заставили рифмовать.

Каро кивнул и, не глядя, налил в бокал жидкость, которая переливалась всеми оттенками синего — от бледного, как первая ложь, до тёмного, как последнее сожаление.

— «Сожаление», — объявил он. — Меняет вкус в зависимости от того, о чём вы жалеете.

Кот, устроившийся на стойке рядом, потянул лапу к бокалу.

— Давай-ка попробую. Мне есть о чём жалеть. Например, о том, что я вообще с вами связался.

Он лизнул край бокала — и тут же скривился, будто слизал с пола всю горечь мира.

— Фу! Это напоминает мои отношения с лотком.

Энки хмыкнул и отхлебнул. Вкус ударил по нёбу — сначала сладкий, как обещание, потом горький, как его нарушение. Где-то на задней стенке глотки задержалось послевкусие — металлическое, как кровь на губах после удара.

— Ну и гадость, — прошипел он, но потянулся за вторым глотком.

Каро улыбнулся — недобро, как человек, знающий, что его напитки не лечат, а лишь обнажают раны.

— Вкусно?

— Как пинок судьбы в зубы.

— Значит, ты жалеешь о чём-то серьёзном.

Энки не ответил. Вместо этого он взял меню — толстую, потрёпанную книгу, страницы которой слипались, будто пропитанные алкоголем слёзы.

— Что тут есть?

— Всё, что ты мог бы выбрать, но не выбрал, — пояснил Каро.

Энки открыл меню. На каждой странице значилось одно и то же слово:

«Возможность».

Ни описаний, ни цен, ни даже ингредиентов — только это слово, размноженное в бесконечность.

— Оригинально, — процедил Энки. — А если я закажу?

— Попробуй.

— Ладно. Давай... «Возможность».

Каро кивнул и исчез за стойкой. Раздались звуки — то ли он что-то жарил, то ли ронял, то ли смеялся. Через минуту он вернулся с тарелкой, накрытой серебряным колпаком.

— Подано.

Энки снял колпак. На тарелке лежал...

...кусок пергамента. На нём дрожащим почерком было написано:

«Ты мог бы стать хорошим».

Ни еды, ни соуса, ни даже крошек — только эти слова, которые пахли детством и чем-то безвозвратно утерянным.

Кот заглянул через плечо.

— Хм. А я думал, будет хотя бы гарнир.

Энки отодвинул тарелку. Его пальцы слегка дрожали.

— Это не смешно.

— Я и не шутил, — пожал плечами Каро. — Ты заказал «Возможность». Это то, что ты отверг когда-то.

— Я не... — Энки замолчал. Где-то в глубине памяти шевельнулось что-то — тень воспоминания, может быть, даже не его.

Кот, видя его замешательство, потыкал лапой в пергамент.

— Может, всё-таки съешь? А то выглядит, будто ты опять отказываешься.

— Заткнись, — буркнул Энки, но голос его потерял привычную едкость.

Каро наблюдал за ними, скрестив руки. Его крылья, вернее, то, что от них осталось — два обрубка, торчащих из спины, — дёргались, будто пытались вспомнить, как это — летать.

— В этом баре подают только то, что ты уже однажды проигнорировал, — тихо сказал он. — Если хочешь что-то новое... тебе не сюда.

Энки отпил ещё глоток «Сожаления». На этот раз вкус был другим — сладким, как обещание, которое так и не сбылось.

— Чёрт, — пробормотал он. — Дайте мне просто рому. Обычного. Без философии.

— Ром закончился. Осталось только то, что ты оставил недопитым.

Кот муркнул и потянулся к меню.

— Ладно, а если я закажу «Возможность»?

— Попробуй.

Кот уверенно ткнул лапой в страницу.

— Один «Возможность», пожалуйста. С рыбой.

Каро исчез и через мгновение вернулся с новой тарелкой. Кот снял колпак.

На блюде лежала кость.

Одинокая, чистая, без намёка на мясо.

Кот уставился на неё.

— Это что, шутка?

— Нет, — ответил Каро. — Это то, что ты оставил на тарелке в прошлый раз.

Кот замер. Потом медленно отодвинул блюдо.

— Ладно, я передумал.

Энки фыркнул, но в его смехе было что-то нервное.

— Ну что, летописец? Не нравится собственное меню?

Кот не ответил. Он смотрел на кость, и в его глазах мелькнуло что-то непривычное — может, сожаление, а может, просто осознание того, что некоторые вещи нельзя описать словами.

А за окном бара, где тьма сгущалась, как чернила в забытой ручке, уже ждал следующий ад — мир, где каждое решение взрывало реальность на тысячу вариантов.

И где-то среди них был тот единственный, который они так и не выбрали.

В баре "Последний шанс" воздух дрожал от невысказанных исповедей. За соседним столиком грешник в потрёпанном костюме плакал в стакан, из которого вместо вина сочился свет - видимо, Каро подал ему "Слёзы ангела", особый коктейль для тех, кто жалел о несовершённых добрых делах. Энки наблюдал за этим, постукивая когтями по стойке, когда из-за неё неожиданно появилась кудрявая голова с кривым нимбом.

— Эй, демон! — Гавриил Младший, ангел-недоучка, вынырнул из-под стойки, роняя перья. — Я тут новый бармен! Ну, почти. Каро сказал "посмотри за баром", а я...

Он протянул к бокалу Энки неуверенные пальцы, которые светились странным розоватым светом - признак недополученной святости.

— Не трогай... — начал Энки, но было поздно.

Ангел коснулся стакана, и виски внутри вспыхнуло ослепительным светом. Когда блики рассеялись, в бокале плескалась кристально чистая жидкость, от которой исходил лёгкий запах ладана и детской невинности.

— Святая вода?! — зашипел Энки, отодвигаясь так резко, что его табурет завизжал по полу. — Ты что, совсем идиот?

Кот, не отрываясь от своих записей, провёл когтем по странице:

— "Заметка для мемуаров: ангелы - единственные существа, способные испортить даже адский алкоголь. Особенно если они недоучки."

Гавриил покраснел до кончиков ушей, которые торчали из-под его растрёпанных кудрей как два розовых листика.

— Я хотел сделать "светлый эль"! — пробормотал он. — На экзамене у нас была практика по превращению...

— Воды в вино, да? — перебил Энки, тыча пальцем в злополучный бокал. — Ты сделал наоборот!

Ангел потупился. Его нимб съехал набок и теперь напоминал упавший знак вопроса.

— Я могу исправить! — он снова потянулся к бокалу, но Энки резко прикрыл его ладонью.

— Лучшее, что ты можешь сделать - отойти от барной стойки. Дальше. Ещё дальше. Вот так.

В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, что с полок попадали бутылки с экзотическими напитками вроде "Раскаяния 12-летней выдержки" и "Невысказанного признания". На пороге стоял Саботажник - мелкий бес с выгоревшими на адском солнце рожками и вечной ухмылкой вора, который только что стащил у судьбы кошелёк.

— Эй, компашка! — он плюхнулся за их столик, перевернув в процессе три пустых бокала. — Слышал, вы ищете ключ? Давайте сыграем в "правду или ложь"!

Кот медленно поднял взгляд от записей:

— Давай угадаю. Если мы проиграем, ты взорвёшь нас вместе с этим баром?

Саботажник замер с открытым ртом, затем рассмеялся так, что из его ушей повалил дым:

— Ха! Нет... ну, может быть. Но если угадаете, где ключ - я взорву ненужную реальность!

Он вытащил из кармана нечто, напоминающее гранату, если бы гранату сделали из папье-маше и детских грёз. На боку красовалась надпись: "Хаос™. Взрывает только лишнее".

Энки переглянулся с Котом. Тот пожал плечами:

— В любом случае это лучше, чем святая вода.

— Ладно, — вздохнул Энки. — Где ключ?

Саботажник зажмурился, его язык высунулся от напряжения:

— М-м-м.... он в.... он в....

Кот вдруг резко поднял лапу и ткнул в потолок, где среди паутины и забытых новогодних украшений болталась люстра из оленьих рогов.

— Там.

— Что?! — Саботажник открыл глаза. — Как ты...

Раздался звон - с люстры сорвался небольшой блестящий предмет и упал прямёхом в стакан со святой водой, которая тут же зашипела и испарилась, оставив после себя только обгоревший ключ и лёгкий запах серы.

— Чёрт! — воскликнул Саботажник. — Это нечестно! Ты должен был гадать!

Кот невозмутимо поддел ключ когтем и бросил его Энки:

— Я не гадал. Я видел, как он там застрял, когда мы вошли. Ты, кстати, уронил его, когда пытался стащить бутылку "Ангельского терпения".

Бес заскулил, но тут же оживился:

— Ну ладно! Но я всё равно что-нибудь взорву!

Он швырнул свою гранату в угол, где сидел грешник, всё ещё плакавший в стакан. Раздался хлопок, и вместо мужчины появилось... три его версии: одна продолжала рыдать, вторая смеялась, а третья просто смотрела с недоумением.

— Альтернативные реальности! — с гордостью объявил Саботажник. — Теперь он может выбрать, кем быть!

Каро, выглянувший из-за стойки, вздохнул:

— И за это мне придётся убирать.

Гавриил Младший, всё это время молча наблюдавший, вдруг воскликнул:

— О! Я понял! Это как в притче про...

— Если ты сейчас скажешь "как в притче", — перебил его Энки, поднимаясь с ключом в руке, — я найду способ превратить тебя обратно в святую воду.

Кот уже стоял у двери, записывая последние строки:

— "Глава шестая. Где мы нашли ключ, потеряли терпение и обрели головную боль. Конец."

А за дверью их ждал новый ад - мир, где каждое решение создавало новую реальность. И где-то среди них была та, которую они так и не выбрали.

Фолиант, приняв облик сомелье в бархатном фраке, вытканном из теней и забытых обещаний, подал Энки бокал с вином, которое не имело цвета - лишь мерцало, как отражение луны в разбитом зеркале.

— Вино из несбывшихся надежд, — прошелестел он, и его голос рассыпался на сотню отголосков, будто каждый звук падал в разные реальности. — Рекомендую не задерживать глоток. Оно имеет привычку менять вкус в зависимости от того, о чём вы пожалели сильнее всего.

Энки, недоверчиво прищурив ртутные глаза, отпил. И тут же застыл.

Перед ним развернулся кабинет - унылый, серый, с окном, затянутым пылью. Он сидел за столом, заваленным бумагами, в пиджаке, который жал под мышками. На мониторе мерцала таблица: «Отчёт о демонической активности, квартал IV. Неудовлетворительно». Коллега в соседнем кресле, ангел с потрёпанными крыльями, зевнул:

— Опять задержимся. Начальник сказал, если к полуночи не сдадим, лишимся премии.

Энки посмотрел на свои руки - без когтей, без следов серы, с обгрызенными ногтями. В груди что-то сжалось, будто кто-то вырвал кусок души и заменил его расписанием обеденных перерывов.

— Нет... — прошипел он в реальности Ада Выбора, и его голос дрогнул. — Это хуже, чем сера. Хуже, чем вечность в котле с праведниками!

Он швырнул бокал об пол. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, каждый из которых показал новую версию: Энки-учитель, Энки-муж, Энки-клоун в цирке, которого дети боятся...

Лораэль, наблюдая, как демон содрогается, прижала ладонь с глазом к груди.

— Он не должен этого видеть, — прошептала она.

— А почему нет? — Фолиант улыбнулся, и его зубы на мгновение стали страницами книги. — Каждый заслуживает знать, кем мог бы стать. Особенно если это унизительно.

Кот, до этого деловито записывавший что-то когтем на столешнице, поднял голову:

— Если бы я пил это вино, я бы увидел себя упитанным домашним любимцем, да?

— Возможно. А может, редактором мемуаров, которые никто не читает.

— Тогда я рад, что предпочитаю ром, — кот фыркнул и потянулся к бутылке, но Саботажник, вынырнув из вентиляции, схватил её первым.

— Взрывной ром! — бес дёрнул чеку, и бутылка взорвалась, осыпав всех брызгами, которые тут же превратились в крошечные зеркальца. В каждом мелькнул альтернативный вариант сцены: где Энки согласился работать в офисе, где Лораэль не потеряла глаз, где Фолиант не был стражем зеркал...

— Прекрати! — Энки ударил кулаком по столу, и трещина побежала по полу, сливаясь с тенями. — Я не хочу знать, что было бы, если бы...

— Но "если бы" - единственная валюта этого Ада, — Фолиант развёл руками. — Вы же не думали, что Судья просто так заставляет грешников выбирать между одинаковыми дверьми? Вся соль - в муке от осознания, что за каждой могло быть что-то лучше. Или хуже. Или точно такое же, но с другим запахом.

Лораэль, тем временем, подошла к окну - единственному, в которое никто не смотрел. Его рама была кривой, стекло - мутным, но, когда она прикоснулась к ручке, та заскрипела, будто давно ждала этого.

— Здесь выход, — сказала она.

— В окно? — Кот приподнял бровь. — Это даже в моих мемуарах будет выглядеть клише.

— Оно ведёт в твоё прошлое, — Лораэль повернулась к Энки. — В момент, когда ты ещё не начал сомневаться.

Демон медленно подошёл, глядя на отражение в стёклах - там он был таким, каким запомнил себя в первый день после изгнания: с обожжёнными плечами, горящими глазами и яростью, которой хватило бы, чтобы спалить пол Ада.

— Надеюсь, там нет моей бывшей! — Кот прыгнул первым, исчезнув в свете, который оказался вовсе не светом, а тьмой, помнящей себя молодой.

Энки глубоко вдохнул - запах серы, пыли и чего-то ещё, чего он не мог назвать, но что напоминало ему дом.

— Если это ловушка, я убью тебя первую, — бросил он Лораэль, но в голосе не было злости, лишь усталость.

— Знаю, — она улыбнулась. — Но ты же не хочешь остаться здесь, правда?

За спиной у них Фолиант рассыпался в смех, который превратился в стаю чёрных птиц, разлетающихся в разные стороны Ада.

— До следующего выбора, дорогие грешники.

И они шагнули в окно - в прошлое, в победу, в момент, где ещё не знали, что Искры Равновесия не существует.

А может, просто в следующий кошмар.

Но это уже был их выбор.